Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 19: Семейные тайны

Княжна Евпраксия редко покидала свои покои после заката. Но в ту ночь её видели прогуливающейся в придворном саду в сопровождении лишь одной статс-дамы. Однако наблюдательный Степан, проникший на территорию дворца по заданию Киры (у которой были свои причины для беспокойства), заметил неладное. Статс-дама, обычно неотлучная тень княжны, на минуту отошла «поправить шаль», и в этот момент к Евпраксии из-за тёмной куртины роз быстро подошёл мужчина в плаще с капюшоном. Разговор был коротким, нервным. Мужчина что-то сунул княжне в руки — не письмо, а небольшой, тяжёлый предмет, — и быстро скрылся. Евпраксия, дрожа, спрятала предмет в складках платья и, дождавшись статс-дамы, почти побежала назад во дворец.

Степан не смог разглядеть лицо незнакомца, но запомнил две детали: странную, подпрыгивающую походку, будто у человека одна нога короче другой, и массивный серебряный перстень на его руке, мелькнувший в лунном свете, когда он передавал предмет.

На следующее утро Евпраксия послала за Ариной — не с вызовом, а с личной, срочной просьбой. Когда Арина прибыла, княжна была смертельно бледна. Она не стала играть в шахматы. Она молча положила перед Ариной потрёпанный кожаный мешочек.

— Это нашли в личных вещах моей матери после её смерти. Отец велел хранить как память. Я… никогда не решалась его открыть. Но после того, как я дала вам ключ… я стала искать любые следы. Любые тайны, которые моя семья могла бы скрывать.

В мешочке был не драгоценный камень и не любовная записка. Там лежала старая, потёртая восковая печать с почти стёршимся гербом и кусок пергамента, явно оторванный от большого документа. На пергаменте угадывались обрывки фраз на древнем наречии, которое Арина с трудом могла прочесть: «…обязуюсь хранить… как и предки мои… Спящего в Бездне… в обмен на милость и защиту… кровью нашей…»

Арина почувствовала, как холодеет кровь. «Спящий в Бездне» — это было почти точное соответствие записям Еремея из крипты («Гнев Земли усыплён») и обрывкам из архива «Серебряного Пути».

— Чья это печать? — тихо спросила она.

— Печать моего прапрадеда, — прошептала Евпраксия. — Князя Всеслава. Того самого, который закрыл рудник «Слёзы Лилит». И… это не просто обещание. Это клятва. Кровавая клятва. Моя семья… мы не просто правили этими землями. Мы были… Стражами. И мы что-то нарушили. Или что-то обещали. И теперь Путята, — её голос сорвался, — он не просто узурпатор. Он, возможно, исполняет старый долг. Или мстит за его неисполнение. Я не знаю. Но он знает нашу тайну. И использует её.

Теперь поведение Путяты обретало новый, зловещий смысл. Его «подарок князю», о котором предупреждала Кира, мог быть не взяткой и не доказательством лояльности. Это могло быть напоминанием. Или — исполнением древнего договора, о котором нынешний князь, брат Евпраксии, мог и не знать.

Арина передала отрывок и описание печати Григорию и Огняне. Огняна, чья семья поколениями служила при дворе кузнецами и оружейниками, нахмурилась.

— Прихрамывающий мужчина с серебряным перстнем… Это похоже на описания старого управителя моей семьи, деда Кузьмы. Он служил при дворе Всеслава и после. Ходил под кличкой Хромец. Говорили, он знал все дворцовые тайны. Но он исчез лет двадцать назад. Все думали, умер.

А если он не умер? Если он — живой свидетель, хранитель тайны, и теперь, видя, как Путята раскапывает прошлое, решил предупредить законную наследницу?

Собрав воедино обрывки — клятву князя Всеслава, закрытие рудника, древнюю крипту с системой «Печати Семи Колонн», — они начали выстраивать гипотезу. Что если «Спящий в Бездне» — не метафора, а реальное, опасное природное (или не совсем природное) явление, которое князья прошлого сумели усыпить и запечатать? И сделали это ценой некоего договора, клятвы? А рудник «Слёзы Лилит» был случайной, побочной трещиной в этой печати?

Тогда Путята, наткнувшись на следы и, возможно, найдя того самого Хромца или его записи, не просто ворует ресурсы. Он пытается взять под контроль то, что было запечатано. Или, что ещё страшнее, он считает себя вправе это сделать, потому что нынешний княжеский род «нарушил условия», забыл о клятве.

Его «подарок князю» мог быть ультиматумом: «Исполни древний договор, или я сделаю это сам, и тогда твоя власть закончится».

Евпраксия стояла перед страшным выбором. Раскрыть всё брату? Рискнуть вызвать его гнев и недоверие (он мог счесть её соучастницей заговора или сумасшедшей)? Или молчать, позволив Путяте играть свою игру, надеясь, что Гильдия что-то сделает?

Она выбрала третье. Она написала короткое, зашифрованное письмо и передала его с абсолютно верным человеком не брату, а… воеводе Марку Савельичу, отцу Киры. В письме не было разоблачений. Только просьба: «Примите меры к охране князя и дворца от любых «подарков». И проверьте старые дворцовые служащих, особенно тех, кто служил ещё при моём прадеде. Ищите Хромца».

Она не доверяла до конца даже воеводе. Но она доверяла его прагматизму и верности престолу. А себе она выбрала роль внутреннего наблюдателя. Она будет оставаться в тени, делать вид, что ничего не знает, но в критический момент — если «подарок» будет вручён — она должна будет найти в себе силы и власть, чтобы прервать церемонию. Даже если это будет стоить ей места при дворе, свободы или жизни.

Тайна её рода, которую она всю жизнь инстинктивно чуяла, вырвалась наружу. И теперь ей предстояло решить: будет ли она пассивной жертвой этой тайны, как её брат, или последней Стражницей, которая попытается исправить ошибки предков. Её ход в игре был, пожалуй, самым опасным — ход в полной темноте, с грузом проклятого наследства на хрупких плечах.