Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Серия 28: Неожиданный свидетель

Гильдейцы ещё не успели отдышаться после позорного шествия и домашнего ареста, как у задних ворот Подворья, ведущих к реке, раздался скребущий звук и сдавленный стон. Архип, дежуривший на стене, обнаружил в кустах двух человек: Степана, еле державшегося на ногах, с окровавленной повязкой на боку, и… Луку Басманова. Ростовщик был в ещё худшем состоянии: бледный как смерть, с диким взглядом, его дорогой кафтан был разорван и покрыт грязью и странными синеватыми разводами.

Их втащили внутрь, уложили в лазарете. Лука не отпускал руку Степана, словно тот был его якорем в бреду. Когда ему дали воды, он выдохнул одно слово: «Всё… рухнуло».

Пока Лира и её ученики перевязывали раны, Степан, стиснув зубы от боли, рассказал.

Они добрались до крипты под видом обоза Басманова. Путята уже был там со своими людьми, пытаясь отколоть кусок кристалла-сердцевины. Началась стычка. В суматохе им удалось разместить заряды Огняны в расчётных точках. Еремей и его люди, засевшие в дальнем конце зала, прикрывали их, понимая, что это единственный шанс.

— Путята… он был как одержимый, — прерывисто говорил Степан. — Кричал, что это его право, его наследство, что князья всё испоганили… Он не хотел просто забрать кристалл. Он хотел… пробудить его тут же, каким-то своим способом. Ударил по нему чем-то металлическим…

И тогда началось. Кристалл загудел. Стены затряслись. Синеватая дымка из трещин превратилась в ядовитый туман. Люди Путяты начали падать, кашляя кровью. Сам Путята, обняв кристалл, что-то кричал, а потом… его просто не стало. Растворился в этом синем свете.

Степан и его люди бросились к выходу, увлекая за собой обезумевшего Басманова. Еремей крикнул им вдогонку: «Бегите! Печать работает!» И они бежали, чувствуя, как сзади нарастает гул и треск. Они выскочили на поверхность, когда первый заряд сработал. Земля ушла из-под ног. Вход в крипту рухнул, погребя под собой и Путяту, и его людей, и… Еремея с горсткой гильдейцев, которые прикрывали отход.

Лука всё это время молчал, уставившись в потолок. Потом вдруг заговорил тихим, бесцветным голосом:

— Он… он превратился в синий пепел. И этот пепел… дышал. Я видел. Я всё видел.

Лука Басманов, циник и прагматик, видевший в мире лишь баланс прибылей и убытков, столкнулся с чем-то, что не укладывалось ни в какие его бухгалтерские книги. Лицезрение почти библейской кары и растворения могущественного боярина в древнем яде сломало его. Страх смерти, который двигал им раньше, сменился другим, более глубоким страхом — страхом полной бессмысленности и непостижимости.

Когда к нему подошёл Григорий, Лука схватил его за рукав.

— Мне… мне нужно говорить. Со всеми. С князем. С Сильвестром. Я расскажу всё. Как Путята готовил переворот. Как он хотел использовать эту… эту мерзость против князя, выставив то «подарком», то «казнью божьей». Как я помогал с перевозками. Всё. Только… только чтобы это кончилось. Чтобы это никогда не повторилось.

Это была не сделка. Это была исповедь. Он отдавал себя на милость суда в обмен на возможность смыть с себя ужас того, что он видел.

Сильвестр прибыл на Подворье лично. Допрос Луки проходил не в кабинете, а в той же лазаретной, при свидетелях: Григории, Арине и возвращённой в город княжне Евпраксии (как представительнице рода, связанного клятвой). Лука, подкреплённый травяными отварами Лиры, говорил чётко, без эмоций, как бухгалтер, сдающий отчёт о банкротстве. Он называл имена, суммы, маршруты, склады. Он подтвердил всё, что было в книгах Игната, и добавил к этому планы Путяты по дискредитации князя с помощью «чуда» или «проклятия» из Чернотопья.

Евпраксия, слушая, сжала руки так, что побелели костяшки. Это было не просто предательство. Это было надругательство над самой сутью власти, которую её род должен был охранять.

Сильвестр записывал, не проронив ни слова. Когда Лука закончил, «Серый Кардинал» спросил только одно:

— Вы готовы повторить это перед княжеским советом и судом? Зная, что это означает для вас?

Лука кивнул, глядя в пустоту.

— Там, в той яме… деньги уже не пахнут. Там пахнет вечностью. И это вонь хуже любой тюрьмы.

Лука Басманов из врага превратился в главное оружие Гильдии. Его показания, подкреплённые вещественными доказательствами и рассказом Степана, были тем самым «камнем», который требовала княжна Евпраксия. Этого было достаточно, чтобы окончательно свалить тень Путяты и очистить имя Гильдии.

Но Григорий смотрел на Луку, этого сломленного, дрожащего человека, и понимал: его свидетельство — палка о двух концах. Оно спасёт Гильдию от обвинений, но поставит крест на самом Басманове. Его либо казнят, либо сгноят в тюрьме. И это будет ещё одна смерть на их совести.

Неожиданно за всех решила Евпраксия.

— Он будет под моей личной охраной, — сказала она твёрдо. — В монастыре, который настоятельно порекомендует Сильвестр. Его свидетельства будут записаны и скреплены печатями. Но сам он… исчезнет. Как исчез когда-то Хромец. Иногда живой, молчащий свидетель в тени полезнее мёртвого героя на площади.

Это был милосердный и одновременно циничный ход. Лука сохранял жизнь, но терял всё остальное, становясь вечным узником тайны.

Лука на это лишь слабо кивнул. Ему было всё равно. Главное — подальше от синего пепла и гула пробуждающейся бездны.

Так неожиданный свидетель, движимы не совестью, а животным ужасом, сделал свой выбор. И этот выбор изменил расстановку сил. У Гильдии теперь был не просто оправдательный приговор. У них был ключ к полному разгрому клики Путяты. Но пользоваться этим ключом предстояло осторожно, помня, что каждое слово Луки оплачено чужой жизнью и его собственной погибшей душой. Игра вступала в финальную стадию, где разоблачения должны были привести не к новой резне, а к хрупкому, выстраданному миру.