Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 23. По моим правилам

— И ты не хотела возвращаться домой, — Оксана хмурится, и под моим взглядом виновато тупит глаза в тарелку, — ты когда вернулась… не радовалась, не улыбалась…

Римма торопливо собирает с пола последние осколки, тряпкой собирает основную массу тыквенного пюре у колес моей коляски.

Я не знаю, что ответить детям кроме правды, которая рвет меня изнутри, но если я раскрою рот и решу посвятить Оксану и Костю в интрижку отца, то мне жопа.

Миша прихлопнет меня как муху.

Я это знаю, и, если честно, то будь на его месте, то тоже не позволила бы втягивать детей в наши разборки, потому что дрязги взрослых не должны касаться младших членов семьи. Это не их зона ответственности, но как же хочется через них отомстить Михаилу.

Хочется детских криков “я ненавижу тебя, папа!” и ярости в их глазах, но как это поможет мне встать на ноги? Наоборот, все станет хуже. Я сейчас недееспособна, и опеки над детьми мне не добиться, а у Михаила есть деньги, власть, связи и сильные адвокаты.

Я останусь ни с чем и не будет у меня дорогостоящей реабилитации с нянькой, психологами, личными тренерами, массажами и прочим удовольствием.

Так что мне важнее? Правда или дети с реабилитацией, без которой я могу остаться инвалидом, если не восстановлю силу мышц? Да, у меня есть неиллюзорный шанс не встать на ноги без помощи хороших специалистов.

— Мама, наоборот, очень хотела домой, — заявляет Михаил и тянется к телефону, который он затем прячет в карман, — у нее было несколько вариантов после больницы. Мы могли ее направить в специализированный центр на несколько месяцев полной реабилитации, но она решительно отказалась от этой идеи.

— Потому что мне там не место, — тихо отвечаю я, с трудом сдерживая слезы, которые уже начинаю разъедать глаза. — Ты это не понимаешь? Там чужие люди!

— И ты здесь, Надя, — Михаил переводит на меня строгий взгляд, — среди родных.

Ты дома.

— Ты ведь специально сейчас сказал о реабилитационном центре, да? — меня начинает трясти, — чтобы вложить в голову наших детей, что от меня можно избавиться?

Я похожа на свою бабушку, которая в старческой деменции винила всех вокруг, что они хотят от нее избавиться и упечь в психушку. Даже истерические нотки в голосе у меня те же.

— Мам, — Костя не отводит от меня настороженного взгляда, — мы тебя ждали домой. Мы не хотим от тебя избавляться. Зачем ты такое говоришь?

— Милые, мы же с вами говорили, что маме будет сложно…

— Правда?! — перебиваю Михаилу. — Сложно?! Да что ты знаешь?! Да что ты знаешь о моем сложно? О моем больно?! О моем страшно?!

Оксана прижимает к ушам ладони и крепко зажмуривается:

— Не ругайтесь… не надо…

— Надя, все же… сделай вдох и выдох, — говорит Михаил спокойно, но я все равно слышу нотки звенящей стали. — Это твое правило было, милая, что за столом мы забываем о ссорах и конфликтах. И я знаю, что тебе сложно и больно, Надя, но я стараюсь. Правда, стараюсь, — его голос становится ниже и тверже, — но ты не хочешь этого понимать.

— Ты хотел моей смерти…

Вот тут Костик не выдерживает. Встает из-за стола, кинув на меня опасливый взгляд, берет за руку Оксану и спешно уводит за собой:

— Идем. Ты же хотела поиграть в мою новую приставку. Вот и поиграешь.

— Правда, можно? — Оксана недоверчиво смотрит на него. — И ты мне поставишь ту игру с монстрами рогатыми?

— Тихо, — Костя понижает голос до шепота. — Тебе же в такое еще играть нельзя.

— Да тебе так-то тоже нельзя, — говорит вслед Михаил.

Костя оглядывается:

— А ты ничего не слышал, — Костя оглядывается у двери. — Я ничего такого не говорил.

— Ладно, — милостиво соглашается Михаил, — я ничего не слышал.

— Хватит играть хорошего папочку, — шиплю я в его сторону, когда дети выходят из столовой, — что ты устроил?

Михаил переводит на меня невозмутимый взгляд, медленно моргает и тяжело вздыхает, намекая, что я начинаю его подбешивать.

— Я ничего не начинал, Надя, — смотрит на меня в упор. — Это ты. Все — ты. Для чего ты вернулась домой? Для скандалов? Для того, чтобы детей пугать? Чтобы детей настраивать против меня?

Мне становится тяжело дышать. Выдохи и вдохи сбиваются, и Михаил это видит, но не кидается ко мне, чтобы приложить кислородную маску к лицу.

— Ты хочешь, чтобы я стал для тебя врагом, Надя? — он щурится. — Чтобы я перестал видеть в тебе женщину, которую когда-то любил, и чтобы я потерял к тебе уважение?

Вдохи все короче и короче.

— Давай я популярно тебе объясню, — он встает и неторопливо подходит ко мне.

Наклоняется и щурится, — ты остаешься тут на моих правилах, а мои правила простые. Ты перестаешь истерить, берешь себя в руки, как бы тебе больно и обидно ни было. Тут всем уже очень давно больно, обидно и тяжело. Хочешь верещать, хочешь кричать и плакать, что жизнь несправедлива, то, может, тебе еще рано быть рядом с детьми, которым нужна не слабая и сопливая истеричка, а мать.

— Не смей. — задыхаюсь.

— Завтра у тебя еще встреча с психиатром, — Михаил всматривается в глаза. — Пусть он оценит твое состояние. Ты меня начала серьезно беспокоить, дорогая, — подхватывает кислородную маску с крючка подлокотника и прижимает к моему лицу, — а теперь… глубокий вдох и выдох.