Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 54. Лисичка

— Ты с ума сошла? — Шепчет Инна, мать Михаила, и кутается в светлый кашемировый кардиган. — Ты время видела? Ты зачем пришла?

Хмыкаю.

— За порог не пригласишь? — усмехаюсь я. — Как-то невежливо, Инна.

Как же меня тошнит от всей этой семейки, но я выжму из нее все, что могу, потому что я потратила на Мишу слишком много времени и сил.

Остаться в итоге ни с чем, потому что Миша прозрел и решил, что я ему больше не нужна?

Да вот разбежалась.

Не он, так его мамаша мне отстегнет денег, ведь она не хочет, чтобы вскрылась наш маленький секрет.

— Мы так и будем стоять у входной двери?

Она не собирается пускать меня в квартиру. Наверное, не хочет будить муж и посвящать его в наши женские делишки.

— Зачем ты приехала? — шипит Инна. — До утра не терпит?

— Нет, — скрещиваю руки на груди, — и я тебе писала, и звонила, но ты меня проигнорировала.

— Я ложусь спать в девять! Для кожи полезно! Ты еще молодая, и тебе не понять.

Какая противная тетка. Мне, можно сказать, даже повезло, что она не стала мне свекровью.

Хотя я подозреваю, что узнай она о планах Миши объявить о нашей связи в открытую, то она бы была недовольна, ведь уговор был другой, а я, такая бессовестная, начхала на него.

— Надя вернулась, — тихо заявляю я и выжидаю зловещую паузу.

— Уж я-то в курсе, — цедит сквозь зубы. — Очнулась наша спящая красавица.

Инна явно недолюбливает Надежду. Конечно, она, как любая чокнутая мать с комплексом “яже мать и мой сыночек заслуживает большего” хотела бы в жены для Миши другую женщину.

Покрасивее, поумнее, побогаче. Все, как обычно.

Типичная свекровь.

— А Мише я больше не нужна, — мило улыбаюсь я. — Он кинул меня. Сегодня вечером. Пришел и кинул. Опять жену любит.

Может, стоило Михаила помурыжить несуществующей беременностью, потрепать нервы его Надюшке и их детям пообещать, что у них будет новый братик или сестричка?

Нет. Опасно. Миша больше не в горе, и у него мозги заработали четко и логично.

Потащил бы меня на ультразвуковое исследование, и довольно быстро выяснил бы, что я его обманываю, а мужики не очень любят, когда их вот так обманывают.

Мне бы серьезно прилетело.

Он многое прощал милой и глупой Алине, а хитрой и лживой стерве — нет.

— Это было ожидаемо, — Инна встает вплотную и шипит мне в лицо, — мы это уже обсудили. Да, не нужна. Тебе больше не надо утешать моего сына. Он пришел в себя.

Она, правда, думает, что я сейчас покорно приму то, что меня кинули, и то, что я осталась ни с чем?

Ошибается.

— Я думаю, что вашему сыну не очень понравится то, что вы очень слезно просили меня приглядеть за ним, — тихо посмеиваюсь, — отвлечь его, и…

— Заткнись.

В ее глазах вспыхивает страх. Люблю, когда люди осознают, что оказались в ловушке, в которую сами себя загнали.

Обожаю это чувство превосходства. Я аж чувствую сладость на языке, а между лопаток и в груди растекается тепло.

— Он тебе не поверит, — хватает меня за плечи и зло встряхивает, — если он кинул тебя, то понял, что ты подлая и лживая дрянь, которая пользуется слабостью других. Их болезнью. Страхами и отчаянием.

Это все лишь пустые слова, чтобы прикрыть свою гнилую душонку. Такие, как Инна, любят оправдываться красивыми речами и слезами, а на деле в них ни жалости, ни раскаяния, ни любви.

Уж я-то знаю, потому что я и Инна в этом похожи. Мы прячемся за масками доброжелательности, слабости, доброты, а на деле — хищницы и хитрые стервы, которые используют других.

Она и меня хотела использовать, но я прекрасно знала, что попытка “помочь Наденьке” может аукнуться мне тюрячкой на долгие-долгие годы. И ко всему прочему я была уверена, что Надя сама отойдет в мир иной.

— Мой сын поймет, что ты просто пытаешься оговорить меня. Подставить, — голос дрожит паникой.

— Нет, не поверит…

— Словам, вероятно, не поверит, но той записи, что я тогда сделала, — с угрозой прищуриваюсь и подаюсь к Инне, — поверит. Как ты там сказала? — передразниваю ее голос. — Может быть, ты что-нибудь там выключишь, а потом включишь? Или пузырек в капельницу пустишь?

— Я не говорила такого! — рявкает на меня и сжимает мои плечи до боли. Ее начинает трясти. — Я была не в себе… Я боялась за сына…

Входная дверь позади Инны распахивается, и на пороге замирает ее муж Игорь в одних пижамных штанах:

— Можно поинтересоваться, какого черта тут у вас происходит? — голос хриплый, глаза опухшие, а брови нахмурены. — Два часа ночи. Инна, объясни, пожалуйста, почему к нам заявилась администраторша из клиники Надежды?

Узнаю в его голосе строгие нотки Михаила.

Инна загнанно оглядывается на Игоря и ее трясет сильнее, будто на морозе.

Сглатывает:

— Все в порядке, милый. Иди спать.

— Объясни, что происходит.

— Ты не поймешь, — всхлипывает. — Тебе не надо этого знать…

— Я твой муж, — Игорь меняется в лице, и в его глазах проскальзывает тревога, — от меня не должно быть секретов.

Как мило, боже. Он, похоже, действительно любит эту мразоту.

— Ты будешь злиться.

— Говори.

— Я… — она резко отпускает мои плечи, отступает и прячет лицо в ладонях с судорожным шепотом, — просила эту рыжую гадину… убить… Господи, он же не простит меня…

— Кого, Инна?

— Надю, — сипит Инна, а я мило улыбаюсь Игорю, у которого вытягивается лицо в недоуменную харю. — Я хотела помочь ей… Помочь Мише…

Игорь неожиданно шагает ко мне, дергает к себе за руку и мрачно заглядывает в лицо:

— Пошла прочь.

— У меня есть запись…

— Засунь ее себе в одно место, — прищуривается, после оглядывается на притихшую Инну, — ты сама признаешься нашему сыну. Нашему сыну и Надежде.

— Но… — она убирает ладони от лица.

— Никаких но! — гаркает, и по подъезду с высокими потолками и просторным холлом прокатывается разъяренное эхо. — А теперь иди спать. Завтра опять будешь ворчать, что опухшая проснулась.