Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 39. Только на бумагах

— Главное, что трусики мы надели, — приободряюще шепчет Римма. — И, вроде, Миша вернулся уже спокойным.

Вздыхает и катит по коридору.

— Ты с Оксаночкой поссорилась, да? Я слышала ваши крики.

— Римма, ты такая любопытная. Ужас.

— Что поделать.

Когда она подкатывает меня к двери кабинета Миши, я поднимаю руку, требуя остановиться.

— Постучать? — Римма наклоняется ко мне.

Я должна в кабинет Миши войти на своих ногах. Я не хочу, чтобы Римма меня вкатила в его логово на колесах.

Черт.

Во мне опять проснулось это дурацкое упрямство, которое требует того, чтобы я начала впечатлять Михаила тем, какая я сильная и смелая.

Я же смирилась с тем, что инвалидное кресло — это часть моей жизни, и я не стыжусь того, что я слабая. Почему же я опять стремлюсь доказывать, что это не так.

— Надя. — шепчет Римма. — Если вы боитесь, то сделайте глубокий вдох и выдох.

— Помолчи, — шиплю я в ответ. — Я не боюсь, — кусаю губы и тихо спрашиваю, — как думаешь, я смогу дойти до кресла?

Римма молчит несколько секунд. Наверное, она сейчас начнет увещевать меня, что не надо совершать подвигов и рисковать, но она тихо заявляет мне на ухо:

— К тому зубастому вы лихо потопали.

— Может, тогда не надо, — продолжаю задумчиво жевать губы, — это же глупо.

Кому и что я хочу доказать.

— Что вы там шушукаетесь? — доносится недовольный и приглушенный голос Михаила. — Что вы там такого важного обсуждаете? И почему это не может подождать?!

Ну, козел же, да? Не просто козел, а феерический козел, которого хочется придушить голыми руками. Когда мы уже разведемся, и разбежимся в разные стороны?

— Я открываю дверь, — едва слышно предлагает Римма, — а ты встаешь и идешь.

Я почему-то киваю, хотя хотела отказаться от плана коварной няньки, а когда она тянет руку к ручке двери, я хмурюсь и решительно встаю на слабые ноги.

Зачем?

Но у меня нет времени отвечать на этот вопрос, потому что я уже переступаю порог кабинета Миши, который вскидывает в легком недоумении левую бровь. Сидит, мерзавец такой, за столом, серьезный, деловой и самодовольный. Весь такой из себя хозяин этой жизни.

— Извини, забыла постучать, — цежу я сквозь зубы и делаю еще один шаг.

Наверное, это моя самая долгая, сложная и длинная дистанция. Да, от двери до кресла перед столом Михаила всего шагов пять, но каких шагов!

Это мой путь женской гордости и строптивости.

— Надя… Что ты творишь? — Михаил хочет встать и пойти ко мне на помощь.

— Я сама!

Прищуривает и цедит сквозь зубы:

— Хорошо, я тебя понял, — откидывается на спинку кресла. — Сама так сама.

Взгляда не отводит. Глаза — злющие, как у черта, которому хвост прищемили, а на щеках — поигрывают напряженные желваки.

Еще пара шагов, и я почти готова падать на ковер без сил, но я игнорирую боль и судорогу в икрах, и вновь передвигаю правую ногу вперед.

— Надя, тебе нельзя перенапрягаться.

— Заткнись.

Михаил вскидывает бровь выше.

Последний шаг, и я падаю в кресло с тяжелыми вздохами и выдохами. Конечно, речи не идет ни о какой грации, но и к черту ее.

Мое злобное пыхтение — это звуки победы, пусть и маленький.

— Молодец, — Михаил вздыхает и постукивает пальцами по столешнице, — но глупо.

— Пошел ты, — щурюсь. — Ты не думай, что я буду в кресле сидеть годами.

— Я не думаю.

Я хочу поинтересоваться, где он шлялся, но молчу, потому что это не мое дело. Мы с Мишей все уже решили. Мы разводимся, и мы уже почти чужие друг другу люди.

— Я могу поинтересоваться, — Михаил нарушает тишину, — с чего вдруг наша дочь заговорила о коротких юбках?

— Не твое дело.

— Правда? — возмущенно хмыкает Михаил. — Мне одного молчуна за глаза хватает, теперь еще и младшенькая решила нервы мне потрепать? Да, я хочу понять, что собака ее укусила!

Пожимаю плечами и не отвечаю. Может, мне тоже перестать с Мишей разговаривать? Да, по-детски, но как же он меня сейчас бесит, прям как в студенческие годы, когда проплывал мимо со своей свитой юных шакалов и влюбленных дурочек.

— Не в твоем состоянии сейчас носить короткие юбки, — поучающе цыкает Михаил.

— Да кто тебя теперь спрашивать будет? — усмехаюсь.

— Я все еще твой муж, и ты не посмеешь позорить меня.

— Ты мне муж, — немного клоню голову набок и возвращаю ему его же слова, которые ранили меня в самое сердце, — только на бумагах.