Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 47. Налажала

— Что, Алинка, сидишь тут в одиночестве и грустишь? — на крыльце запасного выхода появляется медсестра Катька. — О любимом думаешь?

Вот же стерва. Делаю глоток теплого чая из термоса и смотрю поверх крон деревьев, которые будто застыли в безветрии раннего вечера.

— Что молчишь? — Катька садится на железную ступеньку рядом и заглядывает в лицо, — срывается с крючка твой красавчик, да?

Я молчу и закручиваю крышку термоса.

— А ты и не думала, что его жена очнется.

— Не думала, — смотрю на Катьку. — А кто думал? Тут никто не думал, что она очнется.

— Но случилось чудо, — улыбается.

Я прищуриваюсь, но не вижу в глазах Катьки осуждения или злорадства, и это меня немного напрягает. Пришла поговорить по душам?

— Я думаю, она из вредности решила проснуться, — Катя усмехается. — Жены они такие. Валялась овощем, а как почуяла, что муженек решил жить дальше, то и глазки открыла.

Если честно, я даже размышляла над тем, а не я ли виновата в том, что Надя проснулась? Она же задергалась именно после моей слезливой исповеди, в которой я просила у нее прощения.

Если бы я тогда не признавалась в связи с ее мужем, то она бы пришла в себя?

Или продолжила лежать страшной и тощей мумией?

— А на ее снимках все чисто? — интересуется Катя. — Может, будет рецидив, и уже с концами?

— Чисто, — отвечаю и меня начинает потряхивать от злости, — будто ничего и не было. Правда, какое-то чудо чудное.

— Ты ведь его долго окучивала, да?

Вновь смотрю перед собой. Решила, блин, сыграть в совестливую дуру, которой стыдно перед законной женой того, на кого потратила очень много сил, времени и нервов.

— Да ладно, Алинка, — Катя пихает меня в бок. — Мы тут все свои. У тебя ведь почти все получилось… — замолкает и выдерживает паузу, чтобы привлечь к себе мое внимание. Когда я вновь на нее смотрю, вскинув бровь, то она переходит на шепот, — мне тут один женатик приглянулся. На химию ходит…

Я приподнимаю бровь выше.

— Щитовидка, — говорит тише.

— Собурский, что ли?

Видный мужик. Пока еще видный. Его еще не сильно погрызла болезнь. Только мешки под глазами и бледность на щеках выдает, что его коснулась смерть.

— Да, — кусает губы. — А почему нет?

— И ты решила, что я тебе совет дам?

— Ну, ты же как-то сумела… — одобрительно хмыкает, — найти ключик к тому, кто жену свою любил.

У меня презрительно дергается губа.

— Долго подбирала, — отворачиваюсь и крепко сжимаю термос, — и зря. Я сделала ставку на смерть, но ошиблась.

Миша долго мне не давался в руки. Сопротивлялся, огрызался на мои улыбки, которыми я прощупывала его отчаяние, но у него не было шанса.

Он не первый в нашей клинике, кто приходил с решительностью и уверенностью, что все будет хорошо, а потом ломались.

Ломались после очередного разговора с врачами, после новых анализов, которые показывали, что все будет плохо и даже хуже, чем просто плохо.

И Миша тоже сломался в один из дней, когда пришел лично побеседовать с главным врачом с глазу на глаз, а после молчаливый и бледный сидел на этой самой лестнице, крепко сцепив пальцы в замок.

Тогда он впервые не огрызался. Тогда он и поддался моему аккуратному прикосновению к его руке.

Вздрогнул, посмотрел на меня, и я улыбнулась:

— Как вы, Михаил?

Глаза были черные-черные от страха и отчаяния. Он падал в пропасть, и я его схватила за руку.

Все началось с разговоров. Я подбиралась к нему медленно и аккуратно, чтобы не спугнуть, и в одну из встреч он мне сдался. У него, в любом случае, не было шансов, потому что для жены он стал сиделкой и нянькой, а не мужиком. Близости в этой паре не было неприлично долго.

Непростительно долго.

Не будь Надежда аморфной дурой, которая махнула на себя рукой, то я бы не решилась на авантюру соблазнить чужого мужа.

Горе подпитанное похотью — гремучая смесь, и ни один из мужчин не способен противостоять ей.

Главное подгадать момент, когда якобы невзначай касаешься его щеки, чтобы убрать воображаемую соринку, и мужик — твой со всеми потрохами.

— Подожди, — говорю я, — его должно ударить сильно и больно, а потом уже лезь.

Мужик должен опьянеть от горя.

— Опьянеть, — тянет Катька, — интересное сравнение, но… верное.

— УГУ, — лезу в карман джинсовки за телефоном, — в одной из научных статей даже было исследование на эту тему. В мозгу меняется частота импульсов при сильном стрессе, и эта частота схожа с нетрезвым мозгом.

— Кинешь ссылочку.

— Кину.

— Я так и знала, что ты кладезь мудрости, — Катька встает и оправляет белый халат, — может, ты своему скажешь, что залетела? Старо, как мир, но ведь мужики покупаются до сих пор.

Набираю сообщения для Миши, который в последние дни явно от меня морозится:

“Миш, я волнуюсь за тебя. И я так хочу увидеть тебя. Или хотя бы услышать твой голос.”

А еще надо уметь давить таким мужикам, как Миша, на чувство вины. Я должна остаться для него милой влюбленной девочкой, которой он нагло воспользовался.

Я не буду сейчас истерить и паниковать из-за того, что он срывается с крючка. Не буду предъявлять претензии.

Я не дура, я понимаю, что он может меня кинуть, но из-за чувства вины он может быть мне еще выгоден.

Отправляю сообщение.

Надежда должна была умереть. Все об этом твердили. Все хирурги от нее отказывались, потому что до опухоли было почти невозможно добраться, но Миша нашел того, кто был впечатлен его настойчивостью, которую подпитывало черное чувство вины.

Черт. То есть я и тут налажала?

Коротко вибрирует телефон. Пришел ответ от Миши, но у меня сердце, как билось ровно, так и бьется.

“Мы обязательно встретимся и поговорим, Алина. Вечером я заеду”.

Надо порепетировать отчаянные слезы влюбленной дурочки. И никаких провокаций. С Мишей, как с диким зверем, надо быть очень осторожной.