Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 56. Люблю

— Люблю, — соглашаюсь я и не отрицаю своих чувств. — Люблю, Миша. И, возможно, никого больше так не буду любить, но…

Я должна открыться.

Должна показать свои раны.

Свою слабость и уязвимость.

Римма права. Люди так много говорят о любви, о счастье, о радости и теплых моментах, но так редко говорят о боли, о страхах, об отчаянии, об обидах. Мы прячем эти темные эмоции, боимся их, избегаем и игнорируем в надежде, что они сами исчезнут и вновь будет радостно и хорошо.

Но тени в наших сердцах сгущаются.

Радостно и хорошо не наступает, потому что яд надо выпускать, а не копить в себе.

— Но эта любовь счастья мне не приносит, — тихо продолжаю я.

— Я знаю, — мрачно отзывается в темноте Миша.

— И не приносила тогда, когда я умирала, — я, наконец, делаю то страшное признание, которое не принимала в себе. — Я любила, но… мне было плохо, Миша.

Я хочу замолчать, но раз начала, то надо вскрыть этот нарыв до конца.

Быть честной — больно, потому что честность часто не о том, какие мы милые и пушистые.

— Я умирала, и… меня так злило… так злило… — глаза горят от ядовитых слез, — что я уйду, а ты останешься. Ты будешь жить. Что наши дети останутся с тобой, а меня больше не будет. И я…

Господи… — крепко зажмуриваюсь, — я ненавидела тебя за то, что ты не знаешь, как мне больно.

Вот она моя теневая сторона, которую я прятала все это время, но она все же одолела меня в болезни. Извратила мою душу, мою любовь и мою надежду о светлом будущем.

— Я любила, но мне была не та любовь, которой я раньше довольствовалась, — продолжаю шептать, — нет. Мне была нужна не та любовь, которая верит и которая разгорается ярче от ласки и объятий… я хотела той любви, которая знает, каково это умирать и какую боль я проживаю, поэтому… поэтому я была против того, чтобы за мной заботились чужие люди. Это был твой крест, и только так могла затихнуть моя зависть к твоей жизни. Только так я могла простить тебе, что в твоей жизни нет физической боли, обморок и скорой смерти.

Да, не мужчину я видела в нем, и это не моя вина. Виноват страх перед смертью. Я любила и ненавидела Михаила, потому что знала — его жизнь продолжится. И я его ревновала к будущему, поэтому хотела, чтобы он сполна “насладился” днями моей болезни. Чтобы эти дни остались у него в памяти.

В печальных книгах и фильмах любят показывать умирающих святыми ангелами, которые желают своим мужьям и женам быть счастливыми и любить, но… в реальности невозможно быть блаженным, когда тебе больно, когда тебе страшно и когда знаешь срок своей жизни.

— Любовь к тебе у меня не про… — усмехаюсь, — не про сладкую и наивную глупость девочки, которая восхищенно заглядывает в рот и верит, что все будет хорошо. Так нельзя любить, потому что эти чувства не про светлое и хорошее, Миша. Она про боль, про одержимость… Я не хочу тебя любить.

— Но любишь.

— Люблю, — вновь соглашаюсь, — но согласилась бы на ту историю, в которой я не просыпаюсь.

— Не говори так.

— Как есть.

Молчание Михаила длится вечность.

— Я боялся твоей смерти, и буду бояться, — наконец, говорит он. — Каждый день я боялся и ждал того, что тебя больше у меня не будет, и… я тоже решил, что моя любовь к тебе должна стать другой.

Та любовь, которая нас свела и с которой мы родили детей, оказалась бессильной перед твоей болью, криками и тем, что ты в какой-то момент не могла встать с кровати.

Прикусываю кончик языка.

— И да, черт возьми, я был согласен с тобой, что я был всю эту боль прожить с тобой, — он усмехается, — не чужие люди, а я. Влюбленность, страсть… им не место там, где умирает твой дорогой человек, но… страх все равно победил, Надя.

И если ты злилась, что я буду жить, то мне казалось, что ты меня бросаешь. Что ты предавала меня, уходила от меня. Будто ты отказывалась от меня, от жизни, и за твою слабость… и за то, что ты сдалась… а ты сдалась, Надя… я будто перегорел, когда ты в очередной раз отказалась выйти на улицу и просто подышать со мной свежим воздухом и выпить горячего кофе со мной на крыльце, как мы это любили раньше делать. Я понимал, что тебе не до свежего воздуха и что все болит, что тебя тошнит, что голова кружится, но именно этот день стал началом нашего конца. Ты будто отказалась от меня.

— Возможно, так и есть, — сипло отзываюсь я. — Меня раздражали твои попытки меня взбодрить.

Ты будто издевался. Я хотела не твоей борьбы, не твоей надежды и не твоего лживого веселья, а жалости. Я хотела твоей жалости, и в тот день я приняла, что умру, и поэтому все стало неважно.

Кофе, свежий кофе, твоя пустая болтовня, твои руки… Наши дети… — закрываю лицо руками, — я-то на эту операцию согласилась, чтобы ты уже, наконец, отстал от меня с увещеваниями, что мы найдем выход… Я тебе не верила… — мой шепот становится тише, — не верила. Если тогда не верила… то как мне сейчас поверить? Миша… — у меня все щеки мокрые, — любить для нас это… теперь это наказание. И для меня, и для тебя.

Он молчит, и я знаю, что он сейчас и сам в себя больше не верит. Он усомнился в своей любви, в своей силе и в своей вере.

— А если мы поверим? — тихо спрашивает Костя, который, как и Оксанка, не спит.