Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 25. Лишь по документам жена

Михаил недоуменно приподнимает бровь и озадаченно спрашивает без тени насмешки или снисхождения:

— А стол тебе чем не угодил?

Он реально не понимает, о чем я сейчас возмущаюсь. Забыл? Моя болезнь и кома стерли из его памяти то, что я была для него привлекательна, что он жаждал со мной близости и что эта близость между нами была яркой и очень активной?

Я краснею пуще прежнего и молчу.

Да, он забыл.

Я действительно перестала быть для него женщиной.

— Я тебя не понимаю, — Михаил хмурится на меня, — и ты опять злишься.

Ловлю себя на мысли, что он сейчас ведет со мной диалог, как с капризной больной дочерью, которая впадает в уныние, но не как с женой.

— Так, — он встает и отходит к книжному шкафу, — я попытаюсь тебя понять.

Задумчиво смотрит на стол, потирает подбородок, растерянно вскинув брови, и устало вздыхает.

Забыл. Потому что та часть жизни, в которой мы наслаждались друг другом, давно ушла из нашей семьи, и остался лишь долг, тоска, страх и жалость.

— Неважно, Миш, — сглатываю.

Кидает на меня беглый взгляд, а затем вновь на стол. Хмурится, и через пару секунд его брови опять приподнимаются.

Черт, кажется, вспомнил, потому что он переводит на меня взгляд, в котором нет привычного для него раздражения, но есть тень изумления.

У меня начинают гореть уши.

— Вот ты про что, — заявляет Михаил и возвращается за стол.

— Да твою ж дивизию, — отворачиваю лицо в сторону окна и сердито поджимаю губы.

Михаил откидывается на спинку кресла, покачивается в нем, глядя на меня с толикой мужского замешательства, которое просыпается тогда, когда женщина проявляет излишнее кокетства, и говорит:

— Нет, стол я не выкину.

Закрываю глаза, выдыхаю, но все же не в силах сдержать себя со злобного взгляда, которым бы я могла испепелить Михаила, если бы у меня был дар к огненной магии.

— У меня нет претензий к этому столу, Надя, — он пожимает плечами, — Я к нему привык. Он удобный, устойчивый, крепкий…

Замолкает, и мы около минуты смотрим друг на друга в неловком молчании.

Горячее смущение идет медленной волной румянца на шею, а затем я чувствую то, чего не чувствовала очень и очень давно.

Тот жар, от которого тяжелеет низ живота при жадном глубоком поцелуе или когда под блузку ныряет теплая нетерпеливая рука, а ухо обжигает выдох:

— Я тебя хочу.

— Римма! — рявкаю я. — Забери меня!

Я пугаюсь, потому что для меня этот теплый всплеск в теле и сладкая слабость в ногах, стала за годы болезни чужеродны. Это не мое.

Я — это боль, злость, страх, даже ненависть, слезы, но никак не смущение, возбуждение и жар там, где давно уже все заснуло.

Да это возмутительно!

Я сижу в инвалидном кресле, я с трудом поднимаю руки, но мне захотелось постельных утех с уродом, который ждал моей смерти.

— Я тут, — дверь позади меня открывается. — Что ты так кричишь?

— Римма, она останется, — Михаил закидывает ногу на ногу, — мы не успели поговорить.

— О чем поговорить?! — повышаю я голос, чтобы скрыть свой стыд.

— О том, что реабилитация уже дает свои результаты, — самодовольно усмехается Михаил, а Римма бесшумно исчезает за дверью. — И разве не ты сама ко мне явилась? Видимо, у тебя ко мне было какое-то дело?

Может быть, мои сегодняшние муки на беговой дорожке и на коврике для йоги, а после крики от боли на массаже у мрачной тетки, которая сказала, что жалеть меня не будет, действительно дали результаты.

Я наклоняюсь, снимаю с ноги туфлю на низком аккуратном каблучке, а затем запускаю в Михаила, потому что он меня, сволочь, бесит.

Силы во мне еще мало, и туфля не долетает до цели, а падает на стол.

— Ясно, — Михаил подхватывает мою туфлю и аккуратно ставит ее рядом с закрытым ноутбуком.

Поднимает на меня взгляд. — Ты опять пришла сказать, какой я козел?

— А ты с этим не согласен? — дышу тяжело.

— Я смирился с этой участью уже давно, Надя, — хмыкает.

На столе коротко вибрирует телефон. Еще раз. И еще. Но Михаил и бровью не ведет и продолжает пристально смотреть на меня.

Вероятно, Алиса прислала ему фотографии в соблазнительной ночнушке, чтобы подразнить любимого на ночь.

Еще одна вибрация, и я не выдерживаю:

— Она тебе, поди, свои наливные яблочки прислала.

— Это тебя не касается, — голос Михаила становится жестче.

— Я еще твоя жена, — прищуриваюсь, — так что, очень касается.

— Лишь на бумагах жена, — говорит, не отрывая от меня взгляда, — ты не забыла?

Я просто согласился с твоим капризом, что на наш бракоразводный процесс ты должна явиться на своих ногах, а не на колесах.

Затем он после очередной короткой вибрации все же подхватывает телефон, и переводит взгляд на экран. Что-то листает большим пальцем. Лицо каменное, и мне не понять, на что он так внимательно смотрит.

— Если у тебя на этом все, Надя, — наконец заявляет он, — то ты свободна, — вновь его пристальный взгляд направлен на меня. — Думаю, теперь тебе стоит уделить время нашим детям.