Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 44. Вы мне сейчас нужны

Выхожу из комнаты Надежды, бесшумно закрываю дверь и замираю. На ковровой дорожке лежит очередной листок со злой надписью: “КОЗЕЛ”.

Я вижу в этом оскорблении не злость, не ненависть, не желание оскорбить, а отчаяние и крик о том, что одной маленькой девочке очень страшно и больно.

Эта маленькая испуганная девочка стоит в нескольких шагах от меня. Смотрит исподлобья и в ярости раздувает ноздри.

Она сейчас борется за маму и папу, чтобы они остались вместе.

За семью.

За смех, который звенел в стенах этого дома.

За теплые и уютные ужины и кино-вечера, когда мы смотрели глупые мультики или сказки.

Эта борьба отчаянная, но Оксана сама понимает, что она ничего не решает и что у нее нет никакой власти над тупыми взрослыми, которые запутались и в попытках выпутаться, запутываются сильнее.

Оксана корчит мне рожу, а затем показывает мне средний палец и с угрозой прищуривается. Я от неожиданности аж теряю дар речи.

— Это кто тебя такому научил, а? — я делаю шаг к дочери. — Оксана, ты явно напрашиваешься на ремень. Девочки такие жесты не должны показывать…

Замолкаю, потому что Оксана показывает мне второй средний палец.

— Ты решила пойти во все тяжкие? — Я делаю еще один шаг к Оксане.

Оксанка срывается с места и бежит к дверям комнаты Костика.

— Ты куда собралась? — придаю голосу твердую строгость. — Может, Римма, права? Может, тебя надо на гречку и в угол?

Скрывается в комнате Костика. Щелкает замок.

— Папа прочитал твои послания? — слышу недовольный голос Костика. — Видимо, не очень доволен? Слушай, но со мной-то ты можешь говорить или ты взяла полный обет молчания?

Понятно.

Подхожу к двери, из-под которой показывается очередной листок: “Иди отсюда!"

Прижимаю ладонь ко лбу в попытке успокоиться. Может, мне оставить детей в их злости?

Пусть перебесятся, успокоятся и поймут, что никто не купится на их манипуляции, истерики и капризы?

Но я стою перед дверью и не ухожу.

Потому что дети мне сейчас, как никогда, и мне нужны не их агрессия, не их обида, а любовь и тепло, а иначе, мне кажется, я точно сойду с ума.

Я ничего не контролирую.

Я у края, и это я сейчас осознаю четко и ярко, будто до этого шел вслепую. Шел вслепую к своему безумию и погибели.

— Костя, открой, — сжимаю ручку и дергаю ее, — и я, как никогда серьезен. Хватит мне мотать нервы.

Я понимаю, что мне, как отцу, нельзя отвечать на детские обиды и провокации агрессией, но если они отказываются быть рядом со мной с любовью и привязанностью, то я добьюсь от них всего этого наказаниями и строгостью.

Я устал, и не буду терпеть того, что мои дети отвергают меня.

— Михаил Игоревич, у вас все в порядке? — по коридору плывет Римма.

— Займись моей женой! — огрызаюсь на нее в неконтролируемой вспышке гнева и дергаю ручку двери резче и сильнее.

— Да что вы так кричите, — вздыхает и заплывает в комнату Надежды. — Там твой муж, Наденька, опять буянит. Какая оса укусила его? Уж не ты ли моя, милая?

— Прекрати, — тихий и слабый голос Надежды будто тяжелой дубиной бьет меня по затылку.

Я должен оставить ее, не терзать, не делать больно. Я больше не имею никакого, морального права быть с ней.

Для меня все кончено.

— Открывайте! — опять дергаю ручку и она громко поскрипывает.

Я ее сейчас точно вырву, а потом и дверь выбью. Мне нужны мои дети, ведь только они могут меня удержать на плаву и спасти от самого себя.

— Меня эта дверь не остановит!

— Миша, что ты там устроил? — кричит Надежда.

— Да сиди ты уже, — отвечает ей Римма. — Папка решил деток постращать. Пусть повоспитывает, покричит. Иногда это для растущего организма полезно, а тебе надо в душ. Все, идем.

Мне тяжело дышать.

Каждый новый вдох становится прерывистее и короче. Зря я играл все это время в доброго и мягкого папочку, к которому в итоге никакого уважения.

— Вы меня довели, — рычу я. — Я ваш отец. Я вам не друг, и я требую к себе уважения. Я с вами пытаюсь общаться как со взрослыми, но вы же мелкие, противные и капризные… — я с новой силой дергаю дверную ручку, — гномы!

После гномов я резко замолкаю и тяжело дышу.

Я не отец сейчас, а бешеный пес, которому прострелили грудину.

— Вы мне сейчас нужны… — хрипло и измождёно признаюсь я.

Отчаянная честность для отца, который все это время пытался играть сильного и решительного человека, у которого не болит ни душа, ни сердце.

Я сажусь на пол у двери и прижимаю затылок к холодной стене.

Так больше нельзя, а как надо — я не знаю, потому что я не чувствую опоры и в этом я сам виноват.

Поэтому я не сплю. Просто лежу по ночам с открытыми глазами. Мозг горит. Он весь в ожогах.

Щелкает замок, едва слышно скрипят петли и дверь немного приоткрывается. Никто ко мне не выглядывает и словами не приглашает, но на мое признание, что они мне нужны, они принимают.

И понимают.

Не отвергают, пусть и злятся.

Они протягивают руку, чтобы оттащить меня от края.

— Почему он затих? — до меня доносится обеспокоенный голос Надежды, — какого черта там происходит?!

— Да оставь ты его! У него свои дела с детьми!

Я встаю и молча захожу к детям, которые смотрят на меня маленькими рассерженными волчатами.