Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 5. Я сделала тебе больно

— Может, папа хотел с нас со своим другом познакомить, — Оксанка пожимает плечи и дует на мои ногти в ярко-розовом лаке, который накрашен неаккуратно и с проплешинами, — или с подругой… — поднимает на меня взгляд, — папа говорил, что мальчики могут дружить и с девочками.

Я не знаю, куда себя деть, и как защитить себя и моих детей от реальности, в которой наша семья рушится.

Хотя…

Я в этом состоянии была и перед операцией. Я так хотела их защитить, но не могла. Я ничего не могла сделать, и, очнувшись, я вновь оказалась слабой, но сейчас со мной рядом нет Михаила.

Он сам стал для меня угрозой и наказанием.

— У тебя же тоже есть подружки, — Оксана оглядывается на брата и закручивает крышку-кисточку.

— Нет у меня подружек, — огрызается Костя.

— Я не про тех подружек, с которыми целуются, — Оксана сердито хмурится. — О других. А почему, — смотрит на меня, — для девочки подружка — это подружка, а для мальчика подружка — это девочка для свиданий и поцелуев.

Два раза моргает и ждет от меня ответа, а мне так больно, что я не могу даже рот раскрыть.

Михаил был готов заменить меня.

Михаил планировал на этой неделе ввести в жизнь наших детей новую женщину.

Я не должна его винить, потому что врачи не давали хороших прогнозов, но мне больно и обидно.

— Зря я сказал, — фыркает Костик и отворачивается к окну.

— Нет, не зря, — сдавленно отвечаю я. — От мамы ничего не надо скрывать.

— Мам, — Оксана хмурится, — ты про подружку ответишь? Или ты не знаешь?

— Все же мальчики, когда влюбляются и начинают встречаться, — тихо поясняю я, — девочку называют моя девушка, а не моя подружка.

— Моя девушка? — уточняет Оксана и хмурится.

— Да.

— Значит, у Костика нет своей девушки?

— Да блин! — Костя опять зло оглядывается на сестру. — Что ты заладила про подружек и девушек?!

— Или есть? — Оксанка подозрительно прищуривается. — Признавайся!

Надо признаться, я упустила в моих детях не только то время, которое пробыла в коме, но и те два года болезни, что сожгли меня болью, слезами и отчаянием.

Я их помню другими.

Поменьше и милыми липучками, которые лезли обниматься при любой удобной возможности, а сейчас я чувствую, что между нами… нет, не холод и не настороженность.

Они будто стали на шаг дальше. Я все еще могу их коснуться, услышать их голоса и смех, увидеть их улыбки, но они не обнимают меня и прячутся под моими материнским руками.

И это логично. Слабая больная мать не может защитить детей. Она делает больно, она дарит страх и отчаяние перед будущим.

Сколько они теряли меня при приступах боли и обмороках, которые настигали меня внезапной и безжалостно.

— Я люблю вас, — касаюсь теплой бархатной щечки Оксаны, которая со вздохом собирает косметику в косметичку.

— Мы тебя тоже любим, — шмыгает, — но вдруг ты опять заснешь? — поднимает взгляд, И на ее глазах выступают слезы. — И не проснешься?

— Такого не будет, — едва сдерживаю себя от горьких рыданий. — Я вернулась, чтобы опять быть с вами.

Оксанка опять громко шмыгает и валится мне на грудь всем весом. Я коротко, выдыхаю весь воздух из слабых легких, широко распахиваю глаза и понимаю, что не могу сделать новый вдох.

Оксана придавила меня к больничной койке бетонной плитой, но я ее все равно приобнимаю, потому что она сейчас нуждается в моей ласке. Ну и что, что легкие сдавило, а ребра трещат.

Моя девочка.

У меня перед глазами расплываются черные пятна. Кажется, я теряю сознание.

— Оксана! — слышу сквозь гул в ушах строгий голос Михаила. — Иди сюда, милая, маме тяжело…

С мамой сейчас надо быть осторожной… Она очень слабая сейчас…

Под громкий всхлип я выныриваю в реальность. У кровати стоит Михаил, прижимает к себе плачущую в его пиджак Оксану, а рядом замер испуганный и бледный Костя.

— Все… хорошо…

Но я бессовестно лгу.

Ничего хорошего. Я настолько слабая, что объятия с дочерью могут меня отправить в обморок.

— Милая, — я протягиваю руку к Оксане, — все хорошо.

Оксана оглядывается и шепчет:

— Я сделала тебе больно…

— Нет.

— Маме надо восстановиться, — Миша обхватывает ее лицо и поднимает к себе. — Пропить витамины, заняться специальными физическими упражнениями, вернуть себе силу, мышцы. Это нормально. Так и должно быть. Мама серьезно болела. У нее была сложная операция.

Оксана утыкается ему в грудь, а он ее со вздохом крепко обнимает, напряженно глядя на меня.

— Вот жесть… — хрипло шепчет Костя и бледнеет до белого листа бумаги. — Я даже ничего не понял.

— Все хорошо, — слабо улыбаюсь я.

— Я думаю, маме надо отдохнуть, ребят, — Миша переводит взгляд на Костика, — выдыхай, это не твоя вина. Так, — он задумывается на несколько секунд, — маму можно поцеловать, погладить, и давайте домой.

Я готова Михаила умолять, чтобы дети остались со мной еще на минут десять, но он прав. Им надо переварить увиденное, пережить новый страх рядом с ним, а мне… мне надо настроиться на борьбу.

— Я вас обязательно крепко-крепко обниму, — шепчу я с натянутой улыбкой, от которой болит лицо, — так крепко, что косточки затрещат.

— И папу сильно обнимешь? — Оксана вновь оглядывается на меня. Зареванная и С красными щеками. — И у папы косточки затрещат?