Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 43. Я ничего не понимаю

— Ты же в курсе, что приказывать мне бесполезно, — заявляет Михаил с той соблазнительной хрипотцой, в которую я влюбилась по дурной молодости.

Он говорит, а меня по спине мурашки, будто между лопаток провели теплым черным бархатом.

— Я тебе не приказываю, — обескураженно лепечу я.

Это запрещенный прием — говорить со мной с такими мягкими и вибрирующими интонациями.

У меня мозги извилина за извилиной отключаются при каждом новом слоге.

— Тогда просьба отклонена. И что ты будешь делать, — вскидывает бровь.

— Что?

Я обескураженно хлопаю ресницами.

— И что ты будешь делать? — опять рывком наклоняется ко мне и щурится. — Будешь кричать?

Ко мне на несколько минут вернулся тот наглый мажорик из университета, который учился лишь для того, чтобы была “корочка”.

Нахальный подлец, который никогда не принимал мое слово “нет”, потому что знал, что это мое “да” и что я люблю иногда поиграть в недотрогу и скромницу.

— Миша, остановись, пожалуйста, — я придаю голосу ту женскую твердость, которая должна его хоть немного отрезвить.

Он молчит. Весь напряженньй, как перед атакой, которой я не смогу противостоять.

Я же отдамся, и даже не укушу Мишу за язык.

О, Боже… Я медленно выдыхаю.

Когда в последний раз мы глубоко и смачно целовались? Тоже около трех лет назад, и вместе с этой цифрой приходит осознание, что я сдалась практически сразу после оглашения моего диагноза.

Я резко потеряла интерес ко всему. В том числе и к близости с Михаилом, от которого я начала отворачиваться, когда он хотел поцеловать меня, как мужчина женщину. Замирала под его руками, а затем могла со слезами перевернутся на бок к нему спиной.

Ласки, влажные и глубокие поцелуи, игривость потеряла для меня смысл и перестала будоражить, потому что я умирала.

Я позволяла Михаилу лишь те объятия, в которых была боль и жалость, которые стали для меня индикатором любви.

— Я хочу, чтобы ты сейчас была честной, — хрипит Михаил, вглядываясь в мои глаза.

Пусть уже поцелует меня. Пусть придавить к ортопедическому матрасу весом своего тела, лишь бы не требовал сейчас быть честной.

— Ты ведь этого тоже хочешь, да?

Я сглатываю.

Он же не дурак-девственник, который не понимает, когда женщина перед ним возбудилась или нет.

Ему почему-то важно услышать от меня честное признание, на которое я не готова, словно я признаю перед ними поражение.

— Миш…

— Просто ответь, — он утробно рычит мне в лицо, — да или нет.

— Зачем тебе это?

— Ответь.

— Да! — рявкаю я ему в лицо. — Доволен?

На глазах выступают злые слезы.

— Зачем ты меня так мучаешь?!

Миша отворачивается от меня и прикрывает на глубоком хриплом и каком-то, надрывном выдохе лицо:

— Я не знаю… Я ничего не понимаю…

Затем он с низким стоном, будто ему очень больно, пропускает волосы сквозь пальцы, а я не могу отвести взгляда от его мускулистой спины, к которой очень хочу прижаться.

Прижать и забыть эти недели после моего пробуждения.

Да, я согласна стереть себе память и ничего не знать, но… если бы я не знала, что у Михаила есть рыжая лисичка, то как бы все обернулось?

К чему бы пришли в итоге?

Сейчас я вижу, что Миша живой и честный, пусть и неправильный, и несдержанный.

Я вижу, что моя болезнь вызывала в нем не только жалость и тоску. Она его сломала. Как и меня.

Он сейчас — настоящий. Он растерян, он зол… он ранен, и самое страшное, что свою рану он собственноручно углубил чувством вины передо мной.

Я могу эту рану залатать, но у меня самой сердце в осколках черной обиды и ревности.

— Миша, — говорю я едва слышно, — я не думаю, что нам стоит оставаться наедине. Я не знаю, что происходит, но все это… не имеет никакого смысла. Ты и сам это понимаешь.

— Замолчи.

Его приказ — тихий, но я его слышу криком. Он вновь делает вдох и выдох и заявляет, не оглядываясь на меня:

— Закажи себе шмотки экспресс-доставкой… Нужно что-то приличное… Наш хирург, наконец-то, готов к встрече…

Я молчу в ответ и понимаю, что я не могу позволить сейчас Мише скрыться под привычным ему холодом.

Приличное заказать?

Закажу.

Ты бы мог сейчас завалить меня, как дикий зверь, и привести наш непростой разговор не к честности и новой порции боли, а к похоти и стыду, который я бы пережила проще через злость и возмущение, но ты решил поковырять наши сердца.

Сам виноват.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

Вот тут Михаил оборачивается через плечо. Он явно учуял подвох в моем ответе и хочет меня раскусить.

— Давай без глупостей, Надя, — говорит он.

— Ладно.

В коридоре раздается какая-то невнятная возня, и в щель под дверью кто-то просовывает лист с надписью: “Стоять на гречке я не буду!”

Следом новый листок: “Я потом всем пожалуюсь на тебя, папа!”

Третий листок: “И я буду резать новые вещи мамы! Можете не покупать!”

Четвертый листок: “ВСЁ ПОРЕЖУ!"

— А мы будем закрывать мамину комнату и ее шкаф на замки! — Миша повышает голос до строгого баса. — И я тебя не на гречку поставлю! Я тебя заставлю зашить мамины вещи!

Оксанка за дверью шмыгает, и через несколько секунд просовывает в щель новый листок: “ПОШЕЛ В ЖОПУ, ТИРАН! СВОБОДУ КОРОТКИМ ЮБКАМ!”