Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Эпилог

— Я перед твоей мамой очень виновата, — Инна заглядывает в люльку, — но…знаешь, пусть она меня теперь недолюбливает, то я ее полюбила. Вот как бывает, Сеня.

— Я проверила ее сумку, — шепчет мне на ухо Оксанка. — Ничего острого не нашла. И яда тоже.

— В принципе, справедливо, — вздыхает Игорь рядом с Инной, у которой на секунду мрачнеет лицо от отчета Оксанки. — Такие шутки будут с нами до конца.

— А это не шутки, — Оксана скрещивает руки на груди. — А слежу за бабулей.

Внимательно слежу.

— Знаешь, а я против того, чтобы эти были здесь, — моя мам у окна недовольно кривит губы. — Ты слишком добрая, милая. Их на пушечный выстрел нельзя подпускать к себе, — переходит на шепот, — убийца.

Я стягиваю волосы в хвост на затылке и устало вздыхаю.

— Мам, я тебя очень прошу, — оглядываюсь, — ты совсем не помогаешь.

Мой папа приобнимает маму:

— Мы просто немного нервничаем. Вдруг, правда, пронесла нож в рукаве и сейчас устроит нам всем свободу от этого жуткого мира.

— Однажды я смогу над этим посмеяться, — Инна поднимает взгляд на моего папу, — а сейчас… я сама не понимаю тех своих мотивов.

— Я тебе не верю, — мама щурится. — В тебе нет ничего святого.

— Ба, ты поругаться, что ли, хочешь? — Костик отвлекается от планшета. — Если да, то давайте вы поругаетесь где-нибудь не здесь. Раздраконите Сеньку, а она потом не заткнется.

— Верное замечание, — Инна соглашается, — если и ругаться нам, то один на один, но тебе же так неинтересно. Ты просто хочешь показать дочери, какая ты замечательная мама…

— Остановитесь, — в гостиную заходит строгий Миша. Держит в руках белый конверт. — Начинаю думать, что это была плохая идея всех сегодня собрать и посмотреть, что из этого получится.

Есения в люльке, услышав голос папы, требовательно кряхтит. Она у нас очень любит быть на руках папы.

— Иду, моя булочка, — Миша передает мне письмо и торопливо шагает к люльке, — я тоже за эти три минуты невероятно соскучился.

Письмо прилетело из солнечной Доминиканы, куда отправились Женя и Римма на медовый месяц после тихой и уютной свадьбы.

Да, они поженились, и безумный Женя принял решение остаться здесь и не возвращаться в Европу, потому что Римма наотрез отказалась куда-то переезжать, и я знаю, что это бы ее хитрый план: талантливый хирург с золотыми руками должен спасать жизни не где-то там, а тут — у нас.

В конверте меня ждет открытка со стайкой разноцветных рыбок, подписанная рукой Риммой.

Просит поцеловать крошку Есению в маленькие ладошки.

Я улыбаюсь.

— Что там? — Оксанка подскакивает ко мне и вырывает открытку, — О, рыбки!

Вчера, кстати, до меня еще одна хорошая новость долетела. Тот самый массажист Аркадий, который смутил меня своей прямотой и простотой, женился на одной из своих жертв. К нему полгода возили спортсменку после страшной аварии с травмой позвоночника, но к алтарю она прошла на двух своих ногах. Счастливая и благодарная судьбе, которая подарила ей большого и доброго Аркадия.

Что насчет Лисы-Алины? Она уволилась, потому что поползли нехорошие слухи, и переехала в Северную Столицу, где ей вновь удалось устроиться милой и очаровательной администраторшей в пафосную и очень дорогую клинику.

Она сменила тактику. Теперь она переключила внимание на смертельно-больных мужчин, и да, одного ей удалось подцепить на крючок, но… ничем хорошим это не закончилось.

Потому что мужик ей попался очень непорядочный. Кроме жены, у него была и любовница, которая не захотела делиться кошельком на ножках. Женщины бывают очень жестокими.

Однажды вечером кто-то плеснул Алине в лицо кислотой. Ей повезло, что нападавший немного промахнулся, и кислота не задела глаз, а разъела губы, шею и правую часть лица. Красавица Лисичка стала Чудовищем, но когда хочешь легкой жизни, надо осознавать риски.

— Ну что, я тут, — воркует Миша в личико Есении, покачивая ее на руках. — Ну что ты такая сердитая.

Улыбнись папе.

Есения улыбается, щурится и довольно агукает.

— Я ревную, — Оксанка садится на подлокотник моего кресла. — Мне не нравится быть старшей.

— А я тебе говорил, — хмыкает Костик, — старшим быть — то еще удовольствие.

— Ну раз ревнуешь, то иди сюда, — сгребаю ее в охапку и стягиваю с подлокотника к себе на колени, — я тебя тоже покачаю, как маленькую, чтобы обидно не было.

Оксанка смеется, морщит нос, но не вырывается.

Я ловлю взгляд Миши, и меня окатывает волной любви и нежности.

Да, все непросто у нас.

Да, я, бывает, просыпаюсь посреди ночи и требую от Миши немедленного разговора о том, как он обидел меня и что мне вновь снилась его злость и агрессия.

Да, я иногда срываюсь в слезы. Да, я не замалчиваю свои подозрения и тревоги.

Никто из нас больше ничего не замалчивает и не скрывает, от наших долгих сложных разговоров никто не бежит, потому что мы выбрали, любить, верить и стараться друг для друга.

Иногда очень сложно, но у нас есть любовь, а любовь не боится сложностей.

Каждый из нас изо дня в день борется друг за друга, и это борьба негромкая и яростная, а тихая, уверенная и решительная.

Мы больше не откажемся друг от друга, потому что знаем цены каждого солнечного утра и каждого нашего завтрака.

— Я люблю тебя, — вновь скажет Миша перед сном, — и я так боюсь, что это всего лишь сон, и что я проснусь.

И я в ответ щипаю тонкую кожу на его запястье, чтобы доказать, что мы не спим, а после целую, когда он ойкает:

— Даже если сон, то я тебе не позволю проснуться. останешься тут, со мной и нашими упрямыми детьми.

Конец.