Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 45. Детям не повезло

— Я даже не знаю, что на тебя надеть, — Римма поднимает с пола порезанное платье до провокационного мини и короткие серые шорты, которые были зауженными книзу брюками.

Новые шмотки привезут только через три часа.

— Может, пока шортики? — спрашивает Римма. — Наденем плотные колготки. А на верх какой-нибудь объемный свитер. Дерзко и по-молодежному.

— Миша до сих пор с детьми? — обеспокоенно спрашиваю я.

Я слышала, как он на них кричал, а Римма мне не позволила кинуться к ним на помощь. Увела меня в ванную комнату, чтобы провести все утренние гигиенические процедуры.

— Наверное, с детьми, — Римма пожимает плечами и шагает к шкафу.

— Надо их проверить. Что-то подозрительно тихо.

Римма останавливается и прислушивается к тишине, а затем округляет глаза:

— И, правда, что-то слишком тихо.

Отбрасывает на мою койку шорты, что были раньше брюками, и торопливо выходит из комнаты:

— Ну, не убил же он их в самом деле. Хотя злым был, как черт… Нет, не должен был.

Я от слов Риммы пугаюсь на несколько секунд, но потом убеждаю себя, что Миша любит детей и никогда им не навредит, но Римма что-то долго не возвращается.

Я начинаю серьезно беспокоиться.

Встаю на нетвердые ноги, но Римма юркает в комнату и приваливается спиной к двери с круглыми глазами.

— Что?

— Спит.

— Кто?

— Твой муж, кто! — рявкает на меня шепотом. — Спит на кровати Костика. А сам Костик с Оксанкой сидят на полу у кровати и стерегут его. Зашикали на меня и прогнали. Не сразу, конечно.

Залюбовалась я, как Мишаня твой спит. Как младенчик. Посапывает в две дырочки.

— Спит? — недоуменно переспрашиваю я.

— Видимо, рядом с детьми отрубился, — отвечает Римма и вздыхает, — и у него же явно была бессонница. Оно, кстати, так и бывает, что рядом с детками хорошо спится.

Добродушное улыбчивое лицо неожиданно грустнеет, а в глазах разливается печаль, от которой мне становится не по себе.

— Дурак он у тебя, да?

И так тяжело вздыхает, что мои глаза начинает жечь слезами.

— Я буду грубой, Римма, но ты не забывайся.

Огрызаюсь я из-за боли. За агрессией легко прятать свои раны, страх и слабость, но ведь для Риммы наша семья с трагедией и ранеными душами, не первая.

Её не напугать и не обидеть грубостью.

— А ты этого дурака любишь, — Римма печально улыбается.

— Это не твое дело.

Пусть я сейчас пытаюсь заткнуть Римму, мне хочется с ней поделиться своей болью, как с подругой и хочется признаться в том, что, да, я люблю Мишу, и мне страшно, что мы потеряли друг друга.

Хочу поделиться тем, что моя жизнь стоила нашей семьи и нашей любви.

— С вами мне особенно тяжело, — неожиданно заявляет Римма, а я медленно опускаюсь обратно в кресло. — Прозвучит цинично, но со смертью все всегда понятно. С горем и будущими похоронами все понятно. Финал известен, роли в семье распределены. Это потеря, и тут ничего не решишь.

Я смотрю на Римму исподлобья. Уже не мне ей рассказывать, что такое смирение со смертью.

— Человек умирает, и я знаю, чего ждать, как себя вести, как помочь близки, что говорить и к чему готовить, — она с угрозой щурится, — но вы… это же просто, убивает, когда два взрослых человека, у которых сердца тянутся друг к другу, делают все, чтобы все окончательно разрушить.

— Ты не понимаешь…

— Вот я как раз понимаю, — она подходить ко мне и грозит пальцем, зло наклонившись ко мне, — в общей сложности я проводила в последний путь пятнадцать человек, Надя. Мужчины и женщины.

Все они становились моими друзьями, и ни одного, — шипит она мне в лицо, — не было среди них святого. Все лажали. Кто-то по-мелкому, кто-то по-крупному, но все они, когда я держала их за руку, говорили, что ничего уже не исправить.

— Мне тут твои лекции ни к чему…

— И я всегда в эти моменты думала, а если бы у них была возможность встать и больше не лажать, то воспользовались бы они этим шансом?

— Да чтоб тебя! — повышаю голос.

— Теперь я знаю, что нет! — Римма тоже на меня почти кричит. — Не воспользовались!

— Чего ты от меня хочешь?!

— Жить так, Надя, чтобы потом не сожалеть! — она обхватывает мое лицо. — не прятаться, не бояться и слушать свое сердце.

— Какая банальность.

Она стискивает мое лицо сильнее и мои губы сминаются в трубочку.

— Наша жизнь в принципе состоит из простых банальностей, но люди любят усложнять себе жизнь, — вглядывается в мое лицо. — Вот тебе еще одна банальность. Развод тебе не поможет.

— Пройдет время… — зло бубню я.

— Эта боль будет в тебе сидеть десятилетиями, — Римма усмехается. — И ты это знаешь.

— Я больше не смогу быть с ним, — меня начинает трясти.

— Твои мысли и твое сердце все равно будет с ним, — Римма расплывается в зловещей улыбке. — И ты, Надя, не то, что быть с ним не можешь. Дело не в этом, моя дорогая.

— Как же ты меня достала.

— Какое быть, если ты и поговорить с ним не можешь, — усмехается. — мы можем только кричать, оскорблять, убегать, а поговорить — нет. Страшно, да? Страшно, что услышит? Страшно, что услышит твою боль?

— Хватит.

— И дай угадаю, — мне кажется, что Римма сейчас раздавить мне череп, — ты с ним не говорила и когда болела. Верно? Никто из вас, за редким исключением, не говорит. Прячетесь, злитесь, оскорбляете, рыдаете, отталкиваете, но не говорите.

— Хватит, — сдавленно отвечаю я.

— Если вы не можете раскрыть рот и поговорить честно и открыто, то ваш брак ничего не стоил, — цедит сквозь зубы. — И ваша любовь ничего не стоила и не стоит. Может, и не любили вовсе.

Может, ты просто придумала себе любовь к Михаилу, а он — к тебе. И если так, то жаль только ваших детей. Вот им не повезло.