Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 62. Быть внимательным и честным

— Вы хотели меня убить? — ошарашенно спрашиваю я.

Я не знаю, как реагировать на признание свекрови, которая тупит глаза в пол и льет слезы.

— Я потребовал, чтобы моя жена все сама вам раскрыла, — строго заявляет свекр.

Да, правда неприятная…

— Неприятная? — Миша поднимает бровь. — Мам, какого черта…

— Я хотела, как лучше, — сипит Инна. — Сначала хотела отвлечь, а потом…освободить…

Оксанка и Костя сидят на диване с круглыми глазами. Свекр сказал, что и они должны услышать от бабушки жестокую правду.

— У меня нет слов, — Миша прижимает ладонь ко лбу. — Это какой-то сюр, честное слово.

— Миша, прости меня… прости… мы все, когда все это случилось, сошли с ума… Я боялась тебя потерять…

— Так нельзя, — шепчет Оксанка.

— Я знаю! — Инна прячет лицо в ладонях. — Знаю! Но мне так было страшно за твоего папу!

— А за маму? — тихо спрашивает Костя. — За маму страшно не было?

Свекр откидывает на мягкую спинку кресла и закидывает ногу на ногу:

— Инна, это твой шанс освободиться.

— Мне никогда не нравилась ваша мама, — Инна убирает ладони от лица и заплаканными глазами смотрит на испуганных Костика и Оксанку. — Не нравилась.

Я была против того, чтобы они были вместе, но так бывает… — ее начинает потряхивать. — Это неправильно, но как есть. И нет, ваша мама ничего плохого мне не сделала, она мне просто не нравилась, — переводит на меня взгляд. — Наверное, мне бы никто не понравился рядом с сыном.

— Вы меня хотели убить, — повторяю я.

— И освободить всех нас, — она не моргает. — Жестоко? Да. Но даже врачи говорили Мише отключить тебя, но он отказывался… — всхлипывает, — мне было больно на него смотреть… Я лишь искала пути выхода, Надя.

Для меня не новость, что свекровь меня не любила, но ее желание от меня избавиться ошарашило.

Шокировало.

И спасибо Алине, что у нее хватило мозгов не ввязываться во все это, а то если бы была потупее и понаглее, то я бы сейчас не сидела рядом с моими детьми.

— Миша… — смотрит со слезливой надеждой на молчаливого Михаила, — я плохая мать, но я… люблю тебя… больше жизни…

— Ты могла меня поддержать иначе, мам, — хрипло и сдавленно отвечает Миша.

— Не освобождать меня, не искать пути, как избавить меня от тоски, а поддержать верой… Ты могла не ждать смерть Нади, как и все остальные вокруг, а верить в жизнь.

— И насколько бы эта вера могла продлиться?! На десятки лет твоего одиночества?

— Пусть так, — Миша пожимает плечами.

Инна в поисках поддержки оглядывается на Игоря, который говорит:

— То есть если ты сейчас попадешь в больницу, ты у меня есть карт-бланш?

Жестокий вопрос, но будто пощечина бьет Инну. Она аж прижимает ладонь к щеке, будто и Игорь действительно ее ударил.

— Я всего этого не знал, — Игорь переводит взгляд на Мишу, — но это так себе оправдание, учитывая, что я тоже не верил. Если твоя мать решила вот так действовать, то я вообще об этом всем отказался думать. Я тебе был нужен, но как поговорить и как тебя поддержать в твоей боли, я не знал, — делает паузу, — и да, в каком-то смысле твоя мать права. Саму смерть легче пережить, осмыслить и принять, потому что это конец, — смотрит на меня, — мне жаль, Надя. Будь мы другими родителями, то… вероятно, все было бы чуточку иначе. Такова правда.

Никто из нас ею не гордится, и теперь она будет всегда висеть между нами даже в самый радостный момент.

— Мы не должны были всего этого говорить, — всхлипывает Инна.

— Должны, — Игорь смотрит перед собой. — Конечно, теперь не видать нам внуков, совместных ужинов и прочих радостей жизни, но… хоть сейчас мы побыли честными родителями. Это так тяжело.

А после он встает, помогает подняться на ноги Инне, и неспешно уводить ее. Она рыдает, неразборчиво причитает и размазывает слезы по лицу.

Мы около пяти минут сидим в тишине, а затем Оксанка едва слышно лопочет:

— А мне все равно бабулю жалко… — чешет щеку, — но…

— Спать в их доме надо с открытыми глазами, — обескураженно заявляет Кости.

— И ножи надо прятать, — соглашается Оксанка. — И быть всегда начеку.

— Болеть однозначно у бабули нельзя, — Костик медленно моргает. — Вдруг решит, что надо нас освободить.

— Никаких бабуль и дедуль без нашего присутствия, — Миша агрессивно встает на ноги, ходит по гостиной и разворачивается к детям, — ночевать вы у них точно теперь не будете.

А затем смотрит на меня. Сколько растерянности, страха и тревоги в его глазах.

Мою смерть пыталась организовать самый близкий человек. Та, которая кормила грудью, пела колыбельные и вытирала нос с ласковой улыбкой.

— Я должен был все это знать… — подходит ко мне, опускается на колени и на тяжелом выдохе утыкается лицом в колени, — должен был… должен был понять.

Каким же я слепым идиотом был.

— Будь сейчас внимательным, — касаюсь его коротких волос на затылке. — Нам всем придется теперь быть очень внимательными друг к другу… внимательными и честными.