Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 28. Ответь на вопрос

Щелчок, свет слепит глаза, и раздается хрипловатый голос Михаила:

— Что ты тут забыла? И почему ты в темноте сидишь, Надя?

А я сижу и жду Михаила в нашей спальне, из которой меня взяли и нагло выселили в гостевую комнату.

Я уже успела в темноте всплакнуть над воспоминаниями, в которых в нашу спальню забегали дети и просились под предлогом кошмаров поспать с нами. Мы с Михаилом вздыхали, но разрешали заползти под теплое одеяло и улечься между нами, а после заснуть с милыми умиротворенными моськами.

— Вернулся? — спрашиваю я.

Два часа ночи. Я знала, что он не останется у Алины, и вернется домой, потому что он — хороший папа, а хорошие папы обязательно присутствуют на завтраке и развозят потом детей по школам.

— Мог бы остаться, — хмыкаю я.

Пытаюсь отыскать на нем следы Алины: засосы, губную помаду, царапины, но так сразу ничего в глаза не бросается. Рыжая лиса не тупая любовница, которая оставляет следы на чужом муже в насмешку для жены. Она знает и понимает, что, Михаил не оценит такие вольности. Знает и очень аккуратно играет. Не подкопаешься.

— Надя, — Михаил хмурится и стягивает пиджак с плеч, — я устал. Нет у меня сил сейчас вести с тобой разговоры.

— Твоя милая лисичка тебя вымотала? Всего несколько часов, и ты никакой?

Михаил стискивает переносицу и медленно выдыхает, а мне почему-то становится неловко и даже стыдно за свое ехидство перед ним.

— Чего тебе, Надя? — он, наконец, поднимает взгляд. — Я тебя внимательно слушаю.

Откидывает пиджак на кровать и скрещивает руки на груди. Такой родной и одновременно чужой.

Как так получилось?

— Костя знает о твоих гульках, — я тоже скрещиваю руки на груди. — И знает, что у нас в планах развод.

За секунду глаза Миши становятся черными-черными от гнева:

— Ты все-таки не смогла держать свой рот закрытым? — рычит он.

— Я ему ничего не говорила, — тихо и зло отвечаю я. — Ему не три года, Миша. Он не тупой.

Михаил вглядывается в мои глаза в попытке понять, правду ли я говорю или лгу, прикрываясь сообразительностью сына, и на его щеках начинают недобро играть желваки.

— Знаешь, что он мне сказал?

Миша молчит и зверем смотрит на меня. Ждет моего ответа.

— При разводе он ни с кем из нас не останется, — к горлу опять подкатывает ком слез, — вот так.

Ни с кем. Он решил уйти от нас в частную школу, а для нас оставит по одному выходному в месяц.

Миша продолжает молча смотреть на меня, не мигая и не шевелясь, будто готовиться накинуться на меня и разорвать в клочья.

— Мы потеряли его, — усмехаюсь я. — Я потеряла его благодаря тебе.

— Чего ты от меня сейчас ждешь? — сдавленно спрашивает он, будто ему в печень вогнали заточку.

— Если он так решил, то мне его не переубедить.

Минута молчания, и я выпускаю из себя яростный крик, позабыв, что сейчас ночь и что дети спят.

Женская боль забивает разум железными битами, и я не осознаю, что мои крики могут услышать Оксана и Костя.

— Я хочу, чтобы все было иначе! Чтобы мое пробуждение было радостью! Чтобы я была радостью, а не обузой! Я хочу, чтобы ты меня любил! И если бы ты меня любил, то все было бы по-другому!

Понимаешь?

— Если бы все было так, как ты хочешь, Надя, — отвечает Миша тихо, но под его ровным тоном я слышу бурлящую злость, бессилие и желание так громко орать, чтобы вылетели стекла из окон, — то тебя бы похоронили в красивом белом гробу, а наших детей разобрали бы бабушки и дедушки, потому что я… — он скалится в жуткой улыбке, — спился бы.

Меня пробирает озноб.

— Я ведь вместе с тобой умирал, Надя, — он делает ко мне шаг, и вижу перед собой не Михаила, а безумца, — и ты это знаешь. Моя любовь к тебе дарила мне не счастье, а страх и дикую вину, что я ничего не могу сделать. Я не спал ночами, просто лежал и чувствовала, что эта сраная болезнь заберет и меня. Моя любовь плакала рядом с тобой, и мои мозги не думали ни о чем, кроме твоей смерти и что после нее я останусь один.

Я делаю короткий вдох, но выдохнуть не могу, потому что глотку схватил новый спазм слез.

— Я думал только о твоей смерти, — Михаил наклоняется ко мне, опершись о подлокотники моего кресла, — и о том, что я не смогу без тебя. И меня ничего, больше не волновало. Даже наши дети.

И не думал я, что надо искать чокнутого, хирурга, у которого самого с мозгами не все в порядке, ясно? И в любви к тебе я не изучал научные статьи о таких операциях, потому что я мог только жопу подмывать, тебе с мыслями о том, что это единственное, чем я могу тебе помочь.

— Хватит…

— Моя любовь не о надежде, — хмыкает, — какой каламбур, да?

— Обхохочешься, — шепчу я.

— А вот теперь ответь мне, — он наклоняется ко мне еще ближе, — на вопрос с большим подвохом.

Что лучше? Любимая женщина, но мертвая, или все же живая?

— Живая, — честно отвечаю я и с ресниц срывает слеза. — Живая, Миша. И если бы… — мой голос вздрагивает, — если бы ты начал пить, то…

— Тоя бы быстро спился, — вновь скалится в улыбке. — Я знаю, ведь бы пил я от большой любви и большой трагедии. О, и как бы все вокруг вздыхали и жалели меня. И даже бы восхищались, да?

Бедный и очень несчастный Миша, так любил свою жену, что не пережил ее смерти.

Закрываю глаза, не в силах спорить с Михаилом, потому что он прав. Мои похороны, его смертельная тоска восхитили бы многих той самой отчаянной любовью, от которой мужское сердце рвется на куски, а мозги тонут в черном отчаянии.

— А теперь, — Михаил заходит за спину и толкает кресло к двери, — тебе пора баиньки. Завтра у тебя опять сложный день, и послезавтра, и после-после завтра.