Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 38. Какими вы были?

— Мам, — сонно сипит Оксанка и медленно моргает, отчаянно противясь сну, — вы с папой так и ругаетесь, да?

Вот что мне ответить? Соврать?

— Сейчас уже так поздно, а папа еще не вернулся домой, — просовывает руки под подушку и тяжело вздыхает, — значит, опять ругались.

Миша совсем уж охамел сегодня. Мало того, что скинул меня на Римму, так еще и не торопится домой, будто нас не ждет серьезный семейный разговор о разводе.

Одна я не буду поднимать такую сложную беседу с детьми. Во-первых, огребать от дочери и сына должен он, а не я, а, во-вторых, это его мужская ответственность быть честным перед детьми.

А его до сих пор дома нет.

Может, что случилось?

Напрягаюсь от кончиков пальцев ног до макушки. Посмотрел видео, как меня в полете ловит другой мужчина, и, например, попал в аварию?

Глупости какие. Видео — невинное, и нет там ничего такого, что могло бы оскорбить или возмутить моего почти бывшего мужа до такой степени, чтобы он от злости врезался в столб.

И почему он должен злиться? С чего вдруг? Я бы поняла его гнев только в том случае, если бы я с незнакомцем на глазах у толпы решила поцеловаться. Вот это было бы некрасиво, возмутительно и неприлично, потому что мы все же еще женаты.

Вряд ли он ревнует. Да, ревность тут ни при чем.

Ревнуют тех, кого любят, а меня разлюбили уже давно. Еще до операции.

— Мам…

— Солнышко… — вздыхаю, — да, мы с папой ссоримся.

Зинаида же сказала, что надо быть с детьми честными. Я ее послушаю.

Оксана хмурится и поджимает губы. Как больно за ее маленькое сердечко, которое упрямо верит, что у нас все будет хорошо, а нам с Мишей придется разбить эту глупую наивную надежду.

— Почему ссоритесь?

— Потому… потому что все изменилось, — отвожу взгляд на тусклый ночник в форме пузатого медвежонка, — мы изменились. Да, мама и папа изменились за это время.

— Это как?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Например, когда мы только встретились, мы совсем другими были.

— Какими? — Оксана неожиданно побеждает сонливость и заинтересованно привстает на руках.

Серьезно так смотрит на меня и в детском любопытстве переспрашивает, — какими, мам?

Не хочу отвечать на этот вопрос. Меня даже пробивает резкое и злое раздражение на дочь, которая должна уже спать.

Не до разговоров нам сейчас, потому что уже поздно, а завтра никто школу не отменял.

Я хочу огрызнуться на Оксану, будто зверь, которого ткнули раскаленными прутом в открытую рану, но вовремя прикусываю язык.

Также со мной огрызался после моего пробуждения Миша. Его также злили до острого раздражения мои слезы.

— Мам.

— Я была веселой, — сдавленно отвечаю я. — Яркой, громкой. Много и глупо шутила, — перевожу взгляд на Оксану. — Я носила очень короткие юбки и высокие каблуки, на которых я умела даже бегать, если опаздывала. Я ничего не боялась, Оксана.

Я будто не про себя рассказываю, а про кого-то другого. Будто про выдуманную девчонку-хохотушку, которая по утрам с криками бежала за трамваем и требовала подождать или хотя бы притормозить.

— А папа?

Я отворачиваюсь и поджимаю губы не в силах сделать даже вдох.

— Каким был папа?

— Красивым самодовольным козлом! — повышаю голос и зло смотрю на Оксану, которая испуганно округляет глаза. — Вот каким он был! Вокруг него вечно девки крутились, а он… идет себе, с ними сквозь зубы разговаривает, морду кривит рычу я, — белая рубашечка на несколько пуговиц расстегнута, рукава закатаны.

Волосы взъерошены… Боже, какая я дура была, — опять отворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я же уже тогда знала, что он сволочь.

— Мам!

— Это была моя ошибка, Оксана, — вздыхаю. — Этот козлина однажды зырк на меня, а ему в ответ… рожу скривила и язык показала… Господи, — прижимаю к лицу ладонь, — ну, дура же. У меня уже тогда с мозгами не все было в порядке.

— А дальше?

— Дальше твой папа, — перевожу злой взгляд на Оксану, — очень был впечатлен отличницей в короткой юбке и больше не давал прохода.

Он тогда после моей глупой детской гримасы подкараулили меня после пар, нагло затащил меня в закуток за университетским гардеробом и прохрипел в лицо:

— У тебя очаровательный язычок.

И отличница, которая любила провоцировать парней короткими юбками и отказывать им, не возмутилась жадному глубокому поцелую. Да, для приличия укусила Мишу за язык, но я знала, что это его не остановит, а наоборот раззадорит.

— А сейчас ссоритесь, — с тоской отзывается Оксана и падает на подушку. — Может быть, тебе надо опять надеть короткую юбку?

— Сейчас-то будет некрасиво, — слабо улыбаюсь я. — Ноги худые, коленки острые.

Нет.

— А раньше ты ничего не боялась.

— Дело не в этом.

— В этом.

— Нет.

— Да, — с вызовом хмурится. — Ты боишься!

Вот тут я не могу сдержать в себе вспышку гнева, которая все же прорывается через материнскую любовь:

— Тебе спать пора! Прекрати баловаться!

— Ты боишься! — рявкает Оксана и вскакивает на ноги. Орет, — боишься!

— Замолчи!

— Что у вас тут? — раздается позади меня напряженный и строгий голос Михаила.

Мы с Оксанкой замираем, а к моему лицу поднимает волна жара. Какого черта?

Вернулся?

А его никто не ждал.

— Оксана, чего кричишь? — спрашивает голос Михаила. — Почему не спишь?

— Маме надо купить короткие юбки, — зло и с вызовом шипит Оксана, а после прячется под одеяло и сердито отворачивается. — Пока не будет юбок, я с вами не говорю.

Я медленно оглядываюсь на Михаила, который застыл в проеме двери, крепко сжав дверную ручку.

В его недоуменных глазах читается: “Какого лешего тут происходит?”

— То есть теперь в нашем доме два молчуна? — спрашивает он. — Костик и ты.

Оксана зло молчит в ответ, и я знаю, что ее угрозы молчать, пока я не надену короткую юбку, реальны. У нас дети все в упрямого папашу. Если что-то, втемяшилось в голову, то туши свет.

— Отлично, — с наигранным облегчением вздыхает Михаил, — меньше болтовни будет за завтраками. Оксан вскидывается, садится и, выпучив глаза, смотрит на Михаила, пытаясь донести ему то, что она не шутит.

— Если хочешь что-то сказать, то раскрой рот и говори, — Михаил тоже с вызовом щурится, — мне не до ваших капризов, — переводит на меня строгий взгляд, — в кабинет зайди, будь добра.

И выходит.

— Господи, дай мне сил, — закрываю лицо руками, — честное слово, я почти хочу обратно в кому.