Мне уже не больно

Такая самоуверенность просто бесит

Я смотрела, как он выходит на улицу, чувствуя, как капли дождя, видимые через дверной проем, словно пытаются смыть его следы. В этой сырости и прохладе он исчез, как призрак, оставив за собой лишь неприятное ощущение.

— Что он тебе предлагал? Что я не пойму? — наконец спросила я, дождавшись, пока Лана поднимется по лестнице.

Лана, усмехнувшись, махнула рукой, словно отгоняя вопрос, как надоедливую муху. Она подошла ближе и слегка взъерошила мои волосы, как будто я была младше ее на десятки лет.

— Не бери в голову. Не стоит того, — ее улыбка была широкой, но в глазах читалось что-то другое, неуловимое. — Живем дальше. Еще немного живем.

Я смотрела на нее, пытаясь понять. Лана всегда умела отмахиваться от серьезных вопросов, делая вид, что все это не имеет значения. Но то, что она скрывала за этой беспечной маской, тревожило меня.

На тумбочке, где обычно лежали вещи, я заметила упаковку оранжевых и синих таблеток, рассыпанных в беспорядке. Таблетки были небрежно высыпаны из пластикового пакета, их цвет резко выделялся на полированной поверхности. Лана, без особых раздумий, взяла одну из оранжевых таблеток, приподняла ее к свету, словно рассматривая какой-то драгоценный камень. Затем, без тени сомнения, положила ее на язык, запив водой из стакана.

— Осуждаешь? — вдруг спросила она, уловив мой взгляд.

Я замерла. Что она увидела в моих глазах? Мысли скрывать я никогда не умела, и лицо всегда было отражением моего внутреннего состояния. Я постаралась придать себе безразличный вид, как будто все это не касалось меня.

— Мне все равно, — сказала я, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги, — я уже говорила.

Лана усмехнулась, ее взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как в этой усмешке было больше насмешки, чем спокойствия.

— Неужели? — ее голос прозвучал сдержанно, но в нем чувствовалась насмешливая нотка. — Какая же ты еще мелкота!

Этот ее покровительственный тон выводил меня из себя. Она всегда говорила так, как будто знала все лучше меня, как будто она уже прошла все круги ада и теперь смотрела на меня сверху вниз, как на наивного ребенка. Но меня это злило, эта ее уверенность в том, что она старше и умнее.

— Не смотри на меня так серьезно, — Лана вдруг смягчилась, ее лицо стало чуть мягче. — Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — ответила я, чувствуя, как внутри все кипит. — Я просто понять хочу. Ты ведь два дня лежала, скрученная от боли, корчилась в судорогах. У тебя лилось со всех дыр, а я думала, что ты не доживешь до утра. Неужели все это стоит того? Эти таблетки, этот ужас… Оно того стоит?

Мое сердце колотилось в груди. Я смотрела на Лану и не могла избавиться от мысли, что вся эта картина — что-то невообразимо неправильное. Как можно так добровольно погружаться в этот кошмар? Я видела, как ее тело буквально отказывалось жить, как она корчилась на кровати, ее лицо искривлялось от боли, и мне казалось, что это не должно так продолжаться. Что-то должно измениться.

— Лана, — мой голос стал тише, почти умоляющим. — Неужели так сложно сходить к врачу? Попробовать хотя бы узнать, что с тобой на самом деле. Вдруг они могут помочь? Это может быть лучше, чем эти таблетки… Ты же не знаешь, что они с тобой делают! Может быть, они убивают тебя медленно, изнутри. Неужели ты хочешь зависеть от этого всю жизнь?

Я снова взглянула на таблетки, разбросанные по столу, и все внутри меня протестовало. Я не понимала, как она могла так спокойно продолжать, как будто это — ее единственный выбор. Лекарства, которые она получала, казались чем-то сомнительным, каким-то быстрым решением, которое приносит больше вреда, чем пользы. И что, если это действительно так? Что, если они еще больше разрушают ее организм?

— Лана, — я вздохнула, чувствуя, как в груди нарастает тревога. — Ты ведь можешь попробовать хотя бы. Обратиться за помощью, настоящей помощью, а не зависеть от этого парня и этих сомнительных таблеток.

Я ждала ее реакции, но одновременно боялась того, что она скажет.

Лана легла на кровать, блаженно прикрыв глаза, словно погружаясь в какой-то свой внутренний мир, и, казалось, совсем забыла обо мне. Я стояла в дверях, чувствуя себя лишней. Мне было неловко и неуютно в этой комнате, но еще более тяжелым было ощущение беспомощности. Что я могу для нее сделать? Ничего. Только уйти, оставить ее в покое. Я уже собралась плюнуть на все и выйти, когда вдруг ее расслабленный голос нарушил тишину:

— Сначала было страшно. Очень страшно, — ее голос звучал спокойно, но в этих словах пряталась боль, скрытая глубоко внутри.

Я замерла. Она продолжала говорить, и ее слова казались тяжелыми, как камни, которые падают на дно:

— Мне сообщили о диагнозе. Сказали, что уже нельзя оперировать. Что шансов почти нет. Нужно делать химиотерапию, а потом, может быть, если все пройдет успешно, врачи смогут удалить опухоль. Но шансы… почти нулевые.

Я стояла и не могла осознать, что она говорит. Нулевые? Это значит, что надежды совсем нет?

— Ну, может быть, не совсем нулевые, — Лана нервно засмеялась, но в ее смехе было что-то леденящее. — Но я не хочу ходить лысой, — она прикрыла глаза, как будто хотела отгородиться от реальности.

Я не знала, что сказать. В голове пронеслась одна мысль:

— Почему Лазареву не скажешь? У него столько денег. Он может помочь…

Лана усмехнулась, но ее смех был горьким и резким.

— Какая же ты, Дашка, наивная, — она произнесла это почти с жалостью. — Лазарев… ну да, у него много денег. И что? Думаешь, он ради меня захочет что-то сделать?

Я замялась, чувствуя, как мое представление о ее отношениях с Лазаревым рушится прямо передо мной.

— Но я думала… вы вместе…

— Мы не вместе, — Лана резко оборвала мои слова, и в ее голосе послышались слезы. — Я просто живу тут. Он меня купил.

Ее слова ударили меня, словно холодный ветер. Я всегда думала, что между ними что-то есть, что Лазарев действительно заботится о ней.

— Я думала, что он тебя любит… — мои слова прозвучали почти как шепот. Я сама не верила в то, что говорю.

— Он любит только себя, — грубо бросила Лана, ее голос стал жестким, как камень. — А что такое любовь вообще? Ты знаешь, что это такое?

— Возможно, — неуверенно ответила я, не зная, что сказать. — А ты?

Лана приподнялась на локтях и посмотрела на меня пристально. Ее глаза, которые обычно были наполнены раздражением или насмешкой, вдруг стали глубокими, как море. На миг я увидела что-то новое в ее взгляде — может быть, боль, а может, любовь? Любовь к кому-то, о ком она не говорила вслух.

Я поняла, что она любит кого-то. Но кого? Олега? Кажется, я попала прямо в точку. Но она не ответила. Ее взгляд снова потух, и она снова легла, закрыв глаза, словно прячась от мира.

— Лазарев не будет мне помогать, — сказала она тихо, и в ее голосе слышалось отчаяние. — Он просто выкинет меня отсюда, как ненужную вещь, и тогда я точно сдохну. Даже не смогу купить обезболивающие. А так хоть шмотки продаю и покупаю себе таблетки. Тем и живем.

Я не могла найти слов. Сколько же боли она скрывала под этой маской уверенности и резкости?

— И давно ты их пьешь? — спросила я осторожно, боясь задеть ее еще больше.

Лана хмыкнула, как будто мой вопрос ее развеселил:

— Давно… наверное. Я уже не знаю.

— И что они тебе дают? — я спросила это, хотя знала, что ответ меня не успокоит.

Ее лицо вдруг осветилось загадочной, почти детской улыбкой. Она не открывала глаз, но ее выражение впервые за все это время стало искренним.

— Они дают мне надежду на этот день, — прошептала она, и ее голос стал мягким, словно ветер шептал по комнате. — Дарят мне тепло. Приятное, доброе. Словно попадаешь в реку, которая как парное молоко, что смывает с меня все проблемы, боль, горечь, грязь и уносит меня, растворяя в себе. Качая на волнах забвения… Теперь уже не то, конечно, но забыться все равно получается.

Она улыбнулась снова. Не мне, не ситуации, а чему-то своему, далекому и уже недосягаемому.

Первое время после возвращения Лазарева из командировки Лана вела себя настороженно. Казалось, она постоянно боялась, что я расскажу ему про ее болезнь, про таблетки, про то, как она пытается удержаться на плаву. Она следила за мной, как за потенциальной угрозой, но с каждым днем ее напряжение ослабевало. Убедившись, что я не собираюсь сдавать ее или пытаться занять ее место, Лана начала расслабляться. Даже стала относиться ко мне лучше — не как к пустому месту, а как к человеку, который, возможно, может понять ее.

С Ланой было весело. Она умела рассказывать забавные истории, так что я смеялась до слез. Ее комментарии к фильмам были неподражаемы — острые, саркастичные, полные того хитроумного юмора, который делал ее особенной.

С ней я смеялась громко, почти как ребенок, как дура, забывая обо всем на свете. Лана помогла мне вспомнить, что с людьми можно просто общаться. Без давления, без страха, что тебе придется подстраиваться или что-то доказывать.

Она давала мне возможность снова быть собой, и это было невероятно ценно. Лана напомнила мне, что рядом с кем-то можно чувствовать себя легко. И это было удивительно, учитывая все ее проблемы и тьму, которая окружала ее жизнь.

С Лазаревым же все было иначе. Мы разговаривали, но это были короткие, дежурные беседы. Он спрашивал, как мне живется, устраивает ли меня все, есть ли у меня какие-то желания или проблемы. Его вопросы звучали формально, словно он проверял, все ли в порядке в его мире. Иногда он произносил какие-то реплики, которые не требовали ответа, и я не отвечала. Эти разговоры были поверхностными, не касались меня по-настоящему.