Мне уже не больно

Что-то недосказанное висело в воздухе

Стук в дверь был тихий, словно кто-то боялся потревожить мое одиночество, но в то же время настойчивый. Дверь чуть приоткрылась, и в комнату бесшумно скользнула Лана. Я не успела даже притвориться, что сплю. Она неслышно подошла к кровати, держа в руках книжку.

— Что, свалила по-быстрому? — ее голос был мягким, с еле уловимой ноткой иронии, а глаза блестели от легкой усталости.

— Спать хотела, — шепотом ответила я, отворачиваясь от ее взгляда, который вдруг показался слишком проницательным.

— А чего не спишь? — Лана присела на край кровати, чуть поигрывая книжкой в руках.

— Перехотелось.

— Ладно, — Лана усмехнулась, потом снова посмотрела на меня, мотнув головой в сторону коробки с подарками от Лазарева. — Я к тебе не с пустыми руками пришла. Вряд ли, конечно, тебе понравится мой подарок после такого шикарного презента, но… — она приподняла плечи, словно извиняясь. — Я поговорила с Вадимом, он сказал, что тебе надо все записывать. Плохие воспоминания, мысли, эмоции. Чтоб легче было от них избавляться. И вот, я подумала… — Лана протянула мне небольшую записную книжку в черном кожаном переплете.

Я посмотрела на нее, чувствуя странное тепло внутри. Лана продолжала:

— Только я бы хотела, чтобы ты записывала не только плохое. Напиши туда что-то хорошее тоже. О таких моментах надо помнить.

Ее голос стал тише, почти шепотом. Она протянула мне книжку, и я не знала, что сказать. В голове крутились тысячи слов благодарности, но в горле как будто застрял ком. Лана поднялась и направилась к двери, не дожидаясь ответа.

Я вдруг почувствовала острое желание остановить ее. Порывом подскочила с кровати, догнала ее у порога и неуклюже обняла. Впервые за долгое время мне хотелось кого-то обнять.

— Спасибо, сестренка, — прошептала я, чувствуя, как ее тепло передается мне и помогает снова поверить, что этот мир не состоит только из пасмурных дней.

Лана тихо вздохнула, словно не ожидала этого, и легонько похлопала меня по спине:

— Ну, чего ты… Держись, Даш, — ее голос был таким же сдержанным, как всегда, но в этих простых словах чувствовалась теплая поддержка.

Новогодние каникулы пришлось проводить в компании Кирилла. Мать уехала за границу, а Денис Гаврилович, видимо, не считал сына достаточно самостоятельным, чтобы оставлять его одного. Кириллу выделили небольшую гостевую комнату на первом этаже, откуда он почти не выходил. Я радовалась, что встречала его лишь изредка, чаще всего на кухне, где наши взгляды скользили мимо друг друга, как будто и не было тех неловких столкновений за новогодним столом.

Лазарев, как обычно, старался «быть с семьей», изредка отлучаясь на псевдоделовые встречи, которые, судя по его рассказам, были больше поводом для развлечений, чем для обсуждения бизнеса.

Я часто брала этюдник и выходила во двор, чтобы порисовать с натуры. Не терпелось опробовать все те невероятные подарки, которые теперь лежали в моей комнате. Сначала это приносило мне успокоение: я сосредотачивалась на линиях и цветах, пока закоченевшие пальцы уже не могли удерживать кисть. Но стоило выйти Лазареву, чтобы расчистить дорожку от снега, как я тут же теряла концентрацию.

Он держался на расстоянии, не смотрел в мою сторону, но его молчаливое присутствие ощущалось тяжелым, как свинцовый груз. Даже когда не было никаких прямых взаимодействий, его присутствие заставляло чувствовать дискомфорт, словно что-то недосказанное висело в воздухе, создавая напряжение.

Сегодня Лазарев еще затемно укатил куда-то с Денисом Гавриловичем. Я проснулась, как только услышала его размашистые шаги и приглушенные голоса за дверью. Сон в последнее время приходил ко мне легко, но был таким же хрупким, как тонкий лед на лужах.

Нечем было заняться, поэтому я спустилась вниз и наколотила себе большую кружку кофе — растворимый, с сахаром и молоком. В воздухе стояла привычная тишина дома, нарушаемая только тихим потрескиванием снега за окном, как будто все вокруг застыло в ожидании нового дня. Сидела, потягивая кофе, и смотрела на медленное пробуждение природы, как за окном занимаются первые бледные лучи рассвета.

Наконец, решила взяться за дело. Взяв акварельные карандаши и все необходимое, вышла на морозное утро. Укуталась в теплую куртку и надела перчатки, оставив пальцы свободными для работы. Мороз слегка пощипывал нос и щеки, но мне нравилось ощущение свежести в холодном воздухе.

Сегодня я решила нарисовать зарю. Наметила на бумаге контуры дома, голых ветвей деревьев, и в небе обозначила полосы, которые вот-вот заиграют огненно-рыжими и розовыми оттенками. Карандаши ложились легко, мягко, как по накатанной. Я уже предвкушала, как эта утренняя магия заполняет каждый уголок листа.

Я увлеклась работой, но все же заметила краем глаза, как Лана шла по расчищенной дорожке к калитке. Она всегда двигалась легко, чуть виляя бедрами, как будто этот мир принадлежал ей.

— Куда собралась? — окликнула я, не отрывая взгляда от рисунка. Лана оглянулась, а потом, на удивление, решила подойти ближе.

— Прогуляться. Может, что-нибудь прикуплю. Надоело уже натыкаться на рожу этого упыря, — ответила она, закутываясь плотнее в свой объемный серый шарф и переминаясь с ноги на ногу. Лана никогда не носила шапку, хотя по ее покрасневшим ушам было видно, что она замерзла. Видимо, лучше было страдать от холода и выглядеть стильно, чем натянуть шапку и превратиться, по ее мнению, в «идиотку».

Она кинула взгляд на мой рисунок.

— У тебя стена дома кривая, — добавила с легкой усмешкой. — И тень слишком синяя. Только не говори, что ты художник и так видишь.

Я улыбнулась ее колкости. Это было типично для Ланы — придираться к мелочам, особенно когда не знала, как выразить свое беспокойство.

— Может, я так чувствую? — ответила я, скосив глаза на нее и заметив, как она, несмотря на свою браваду, слегка поежилась от мороза.

— Да-да, только не забудь добавить огненно-красную крышу, чтобы закончить шедевр, — усмехнулась она, но в ее голосе чувствовалось тепло.

Я уже пожалела, что задержала Лану. Лучше бы она шла по своим делам, чем стояла тут и распиналась о том, что не так с моим рисунком. Ее замечания сыпались одно за другим: то стена кривая, то тень неестественная. Я пропускала это мимо ушей, лишь изредка кивала, стараясь не обращать внимания. Но когда она, с иронией в голосе, заявила, что моя картина получается лубочной, внутри что-то оборвалось.

— Лубочной? — я резко подняла голову, чувствуя, как раздражение поднимается волной. — Слушай, Лана, если тебе не нравится, можешь просто не смотреть.

Она прищурилась, слегка наклонив голову, как будто раздумывала, стоит ли продолжать. Но характер был у нее несгибаемый — и она продолжила.

— Просто, если уж рисуешь, старайся хоть немного реалистичнее, — ответила Лана, пожав плечами. — Ну да, художники любят абстракцию, но… не настолько же.

Я стиснула зубы, чувствуя, как горячая волна раздражения заполняет грудь. Обычно я могла спокойно терпеть ее насмешки, но сегодня настроение было не то. На самые обидные колкости я огрызалась.

— Ты ведь не художник, Лана. Может, оставим критику профессионалам? — бросила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все кипело.

Лана только усмехнулась, но что-то в ее взгляде поменялось — словно за ее сарказмом проскользнула тень беспокойства.

— Ладно, — наконец сказала она, махнув рукой, — не злись. Просто советую быть более… ну, ты понимаешь. Но если тебе нравится, то и фиг с ним.

Она отвернулась, собираясь уходить, а я стояла, чувствуя, как злость медленно стихает, оставляя только легкий привкус разочарования.

Я подняла глаза вверх. Прямо над нами раскинулась ветвистая сирень, укрытая толстыми снежными шапками. И, конечно, я не нашла ничего лучшего, как схватиться за одну из веток и слегка дернуть.

Снег тут же посыпался на Лану — белые хлопья припорошили ее волосы, попали в глаза, и даже засыпались за воротник. Она медленно, почти с чувством, протерла лицо в кожаной перчатке и сузила глаза так, что они превратились в узкие, колючие щелочки.

— Ну, это ты зря сделала, — прошипела она, голосом, полным желания вершить возмездие.

В ответ на ее угрозу я ухватилась за ветку и тряхнула изо всех сил. На Лану обрушилась целая лавина снега, покрыв ее с головы до ног белым одеялом. Она замерла на месте, как статуя, словно еще не осознала, что произошло. И пока Лана не пришла в себя, я бросилась бежать, почти не чувствуя ног на холодной земле, стремясь как можно скорее спрятаться в доме.

Не успела я добежать даже до расчищенной площадки, как Лана меня настигла. Она набросилась сзади, завалила меня в сугроб и принялась натирать снегом шею и уши. Снег обжигал ледяным холодом, но мне было смешно до слез. Услышав странные хрюкающие и булькающие звуки моего смеха, Лана слезла с меня и рывком перевернула на спину.

— Ты еще смеешься, скотина долбанутая? — возмутилась она и продолжила натирать мне лицо снегом, не давая отдышаться от смеха.

Я, получив некоторую свободу движений, начала отчаянно брыкаться, хохоча и захлебываясь снегом.

— Лана, куда делся твой шикарный прикид? — тарахтела я сквозь смех. — И у тебя тушь потекла! Придется ехать в город без боевой раскраски!

Лана замерла, посмотрев на меня прищуренными глазами, приподняла бровь и наконец-то взглянула на себя. Ее темные брючки и пальто были усеяны комьями снега, а некогда аккуратный шарф свисал унылой тряпкой.

— И правда, куда делся? — протянула она, оглядываясь. — Ты еще спрашиваешь? Издеваешься? — она с трудом поднялась отряхиваясь. — Как мне теперь ехать? Ладно, придется дома сидеть. Переодеваться в лом, — вздохнула она, протянув руку. — Давай, вставай.

Я ухватилась за ее руку, подтянулась, но Лана снова бросила меня в сугроб, заливисто смеясь, наблюдая за моими попытками выбраться.

— Ладно-ладно, — протянула руку снова, едва сдерживая смех. — Я больше не буду, квиты.

Она наконец помогла мне подняться, сунула в руки мою шапочку, предварительно отряхнув ее от снега как могла.

— Манатки свои забери, — кивнула в сторону этюдника. — Я подожду.