Мне уже не больно

Он настоящий демон

Легкий скрежет якорной цепи разбудил Лану. Она потерла глаза, слегка зевнула и приподнялась. Коньяк явно не помогал Венскому успокоиться — он продолжал с энтузиазмом наливать себе новые порции. Обратив внимание на Лану, он, подмигнув, предложил ей присоединиться к нему. Она помотала головой, показывая ему, что ей это не интересно.

— А ты? — он перевел взгляд на меня, хитро подмигивая. — Пока батя не видит.

— Батя все слышит, — раздался строгий голос Лазарева с места управления катером. — Не вздумай спаивать мне ребенка.

— Видишь, какой у тебя отец? — ухмыльнулся Венский. — С ним точно путевка в жизнь обеспечена. Подтянешь знания, сдашь ЕГЭ. Ты вообще думала, куда учиться пойдешь?

— Не думала пока, — честно ответила я, не желая обсуждать этот вопрос.

— Ты девушка толковая. На юридический надо идти. Или на управленческое, лучше сразу на оба. А Феликс тебе поможет потом свою контору открыть. Наймешь адвокатов, создашь свою компанию — будешь вести дела. Воспользуйся шансом, а то будешь как Лана — ветер в поле.

— Ну, мне такого никто и не предлагал, — с легкой усмешкой произнесла Лана, пожимая плечами.

На дачу мы вернулись уже в темноте. В беседке зажгли теплый желтый свет, мгновенно привлекший блеклых ночных бабочек и полчища комаров. Последним никто не обрадовался, поэтому на столе появилась зеленая спираль, выпуская в воздух пахучий дым. Запах был неприятный, даже раздражающий, но все терпели — лучше потерпеть, чем всю ночь чесаться.

Венский вскоре исчез, и я подумала, что его свалил алкоголь. Но он неожиданно вернулся с тортом в руках, на котором горели свечи. Для большего эффекта он даже зажег их сам. Все тут же начали требовать от меня загадать желание, как полагается. Глупости! Будто от этой традиции хоть что-то зависело. Ни одно из моих детских желаний так и не исполнилось. А теперь я и вовсе не знала, чего мне хотелось. Парафин от свечей уже начал плавиться, когда я, наконец, вспомнила о своих «обязанностях» и задула их под одобряющий гул и аплодисменты.

После был сладкий, приторный торт и такие же приторные, уже пьяные улыбки. А потом — салют. Собаки по соседству заливались лаем, отзываясь на каждый залп. Я смотрела на небо, расцвеченное огнями. Лана стояла рядом, ее ладонь на мгновение сжала мою руку, но когда я посмотрела на нее, она уже снова смотрела ввысь, словно поглощенная видом ярких вспышек в темноте.

После салюта я сбежала спать, сама выбрав ту комнату, в которой мы с Ланой ночевали в последний раз. Через открытую форточку доносились обрывки нетрезвых разговоров и хохот. Я закуталась в покрывало, пахнущее пылью и сыростью, словно в кокон, и вскоре уснула.

Проснулась от резкого позыва в туалет. Все, чего мне меньше всего хотелось, — это тащиться на улицу в темноте. Спотыкаясь по темной лестнице, едва не свернула себе шею, еще раз мысленно проклиная отсутствие удобств в доме.

Выйдя, я свернула к ближайшим кустам, чтобы облегчиться там. Ночная тишина рассыпалась журчанием, разбавленная лишь стрекотом цикад и тихим шелестом листвы. Все было идеально, пока это не разрушил едва слышный стон. Я замерла, прислушалась, сердце заколотилось, и новый стон, уже чуть громче, снова прорезал ночь.

Спешно натянув штаны, я стала настороженно вглядываться в темноту. Когда глаза привыкли, различила впереди какое-то движение в глубине сада. Продвинувшись ближе, различила фигуры. К горлу подступил ком. Глаза защипало, а кулаки сжались сами собой.

Я продвинулась ближе, и вот уже различила фигуры. Глаза защипало, к горлу подступил ком. Лазарев. Он снова бил Лану. На этот раз прямо на улице, среди ночной тишины. А она терпела, как всегда, без звука, словно боялась, что ее крик разбудит весь дом. Его рука ударяла с хищным наслаждением, каждый жест как вызов. Лана сгибалась, пытаясь не упасть, удерживая боль в себе.

Я хотела развернуться и уйти, быстрее сбежать, но тело словно замерло, прикованное к этому жуткому зрелищу. Невыносимо было видеть, как он снова делает это с ней! Зачем? Что за удовольствие наказывать Лану? Он словно срывает на ней свою злобу.

Мои кулаки сами собой сжались до боли, ногти впились в ладони. Но я стояла, вглядываясь, ловя каждый стон, будто они резали меня изнутри.

Что я могла сделать? Мою любимую сестру били, а я стояла, парализованная ужасом. Да и что изменится, если я брошусь на Лазарева прямо сейчас, крича "Не смей ее трогать!"? Он меня не ударит, нет. Но я знала, что он может сделать гораздо хуже — выгнать Лану, как ненужную вещь, или еще страшнее — продать ее в бордель, как она говорила. Ну да, так он и сделает… Она говорила, что он так просто не отпустит. Выгнать Лану — это слишком просто решение. Для нее это было бы лучше, возможно. Но он не позволит ей просто жить и радоваться свободе. Нет. За то время, что я смогла узнать его, я уже начала понимать, что он за человек. Он убьет ее или реально сдаст в притон. А там она будет страдать без своих таблеток. И каждый ее вздох будет адской болью. И тогда болезнь ее окончательно добьет.

Я представила, как моя любимая и родная Лана, которую я поклялась защищать, корчится от нереальных болей и меня передернуло. Моя Ланочка, я бы умерла за нее! Я бы взяла половину ее страданий, лишь бы облегчить ее существование! Но я не могу, я ничего не могу! Я чувствовала себя в безвыходной ситуации. Образ Лазарева, как моего отца, вселял в меня ужас.

“Демон… Он настоящий демон!” — пробормотала я, снова сжав кулаки до боли. Страх снова прошелся по позвоночнику, окатив меня холодным потом. Но я боялась не за себя. За Лану. Этот страх душил меня сильнее всего. От одной мысли, что Лана может исчезнуть, уйти навсегда, на сердце ложился холод, от которого становилось еще больнее.

И снова эта проклятая беспомощность, что и в детстве. Все снова повторялось. Только теперь вместо мамы — это Лана, моя родная Ланочка, и вместо отца — Лазарев. Одинаковое зверство, одинаковый ужас. Психика цеплялась за те давние образы, как будто застряла в воспоминаниях, перекрывая настоящее. Я не могла тогда ничего изменить, не могла защитить мать, и сейчас… тоже. Не хватало сил.

Я стояла, бессильная, раздавленная тяжестью собственного страха, неспособная сделать ни шаг, ни вдох. Словно тени прошлого накрыли меня снова, парализовали так, что я чувствовала себя девочкой, застывшей в углу. Я боялась, что Лана, как и мама, однажды просто исчезнет, погаснет, и я ничего не смогу с этим сделать.

Мне хотелось умереть на месте от чувства вины, что я снова не могу помочь. Наконец, я отмерла, как будто ледяная хватка отпустила меня, и бросилась назад, забыв про осторожность, цепляясь за ветки и кусты. Сердце колотилось так, что казалось, его гул заглушает все звуки вокруг. Споткнувшись пару раз, я наконец добежала до укрытия за домом. Там, в темноте, прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Но воздух не доходил до легких — он застревал в горле, смешанный со рвущимися наружу слезами.

Я медленно сползла вниз, чувствуя, как холод бетона касается ног, обнимая меня своей сыростью, но это не приносило никакого облегчения. Обхватив руками колени, я попыталась зажать себя в кольцо, как будто это могло защитить меня от боли. Горло сдавило так, что не могла дышать, а в груди пульсировало чувство беспомощности и страха. Слезы прорывались, но я удерживала их с таким усилием, что от напряжения ломило голову.

Почему я не могу ничего сделать? Лана, моя сестра, страдает, а я прячусь в углу, будто трусливое существо, неспособное защитить тех, кого люблю.

Все как в детстве. Та же неподвижность, та же пустота. Я снова не могу спасти ту, кто мне дороже всего.

Входная дверь скрипнула, впуская меня. Хорошо, что они не додумались закрыть ее на задвижку — иначе мне пришлось бы мерзнуть на улице всю ночь, перебирая в голове десятки возможных причин для моего появления в их доме. Холодный воздух улицы стремительно уступил место теплому, пропитанному знакомыми ароматами пространству. Во мраке гостиной я наткнулась на кого-то. Шаги сбились, сердце заколотилось быстрее. Но прежде, чем я успела что-либо предпринять, чьи-то руки мягко, но уверенно обхватили меня.

— Не бойся, это я, Дашенька, — прозвучал ее голос, наполняя темноту неожиданной теплотой.

Знакомый запах мяты окутал меня, снимая напряжение, словно теплое покрывало в холодную ночь. Этот аромат всегда исходил от нее, став неотъемлемой частью ее присутствия — едва уловимый, но постоянный, как тонкая нить, связывающая нас. Он был для меня, как тихий сигнал, который я распознавала подсознательно.

— Я подышать собиралась, вышла прогуляться на улицу. А ты чего бродишь? — шептали ее губы, касаясь моей макушки, словно утешая меня.

Но слова ее несли тревогу. В них была ложь. Врали не только слова, но и руки, что держали меня, будто оберегая. В них не было того тепла, которое я привык чувствовать. Движения казались слишком осторожными, словно она боялась выдать себя. Ее пальцы, обычно мягкие, теперь были напряжены, как пружины.

Я подалась вперед, прижимаясь к Лане, как будто в ее тепле можно было найти хоть немного спокойствия. Руки не отталкивали, напротив, обнимали крепче, будто Лана тоже не хотела разрывать эту связь.

— И я подышать выходила, — выдохнула я тихо. — Ты мне подарила солнце, но оно оказалось слишком горячим, жжет изнутри, — выдохнула я, прижимаясь к Лане еще крепче. — Это очень больно.

— Знаю, — тихо ответила Лана. В ее голосе было столько понимания, как будто она и сама давно чувствовала этот ожог.