Мне уже не больно

Нас никто не отпустит

Я заглянула в ее комнату. Она, как обычно, валялась на кровати, слушала музыку. Увидев меня, Лана вытащила один наушник и лениво спросила:

— Что тебе надо?

— Скажи, я тебе хоть немного дорога? — начала я прямо с порога, чувствуя, что разговор будет нелегким.

Лана нахмурилась.

— Что ты от меня хочешь? Мне уже не нравится этот разговор.

Решив не тянуть, я вывалила все, что давно обдумывала.

— Ты могла бы бросить все и уехать?

— Куда? — она явно не ожидала такого поворота.

— Мы продадим все, что можно твоему этого подозрительному знакомому, который скупает шмотки. Потом мы соберем как можно больше денег на первое время и уедем. У меня остался дом от родителей. Правда, небольшой и в селе, но там красиво, есть сад с фруктами, а рядом речка. Мы могли бы жить там… Олег тоже сможет быть с нами, а ты будешь счастлива с ним. Рожай ему детей, а я буду хорошей тетей, помогу с хозяйством.

Лана вздохнула и посмотрела на меня с легкой усмешкой.

— Звучит заманчиво, Дашенька. Но Лазарев не отпустит.

— А мы сбежим! — воодушевленно продолжила я. — Сначала доедем автостопом. А там начнем с нуля. Будем выращивать овощи, заведем курочек, жить экономно. Ты сможешь пройти лечение, найдем врача, который тебе поможет. Это реально, Лана! Мы справимся!

Она усмехнулась и ответила тоном, в котором звучало скорее сожаление, чем веселье:

— И будем встречать закат на реке: я в кресле-качалке в соломенной шляпе, а Олег с удочкой… А ты на огороде.

— Я серьезно! — воскликнула я. — Почему ты не хочешь попробовать?

— И я серьезно, — перебила она. — Ты просто не понимаешь. Нас никто не отпустит. Лазарев найдет нас и накажет.

— Но мы же уже уезжали в город, — напомнила я.

— Это совсем другое. Поводок у него слишком короткий. А обид Лазарев не прощает, — ее голос стал серьезнее.

— Ты просто не хочешь, потому что у тебя здесь все есть! — отчаяние охватило меня. — Тебе нравится эта жизнь — дорогие шмотки, клубы, его кредитка. И тебе для этого ничего не нужно делать.

Лана посмотрела на меня с грустной улыбкой.

— Да, мне нравится эта жизнь, Даша. Я не хочу ходить в рванье и дохнуть от голода под забором.

— И в бордель ты устроилась ради этого? — выпалила я, чувствуя, как злость поднимается внутри.

Лана хмыкнула и хлопнула ладонью по лицу.

— Устроилась? Хорошо ты это называешь. Думаешь, я сама туда пошла? Ну да, "работа не пыльная". Только в трудовой книжке записи не делают. Никаких орденов за заслуги перед обществом.

Она засмеялась, но в ее смехе было больше горечи, чем веселья.

— Ты смеешься, но я пытаюсь помочь тебе! — крикнула я, чувствуя, что мое терпение на исходе. — Скажи мне честно: если бы я поставила тебя перед выбором — я или твои долбанные средства, что бы ты выбрала?

Лана посмотрела на меня с легкой усмешкой и, не задумываясь, ответила:

— Конечно, мои долбанные средства. Без тебя я как-нибудь проживу, а без них уже нет.

Эти слова ударили меня в самое сердце. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри все рушится. Все, что я считала важным, все, что казалось значимым между нами, оказалось не более чем иллюзией.

— Я все это время думала, что судьба свела нас не случайно. Думала, что все мои страдания были ценой за то, чтобы встретить тебя, чтобы спасти тебя, — мой голос дрожал, и я изо всех сил старалась сдержать слезы.

— Слишком поздно меня спасать, — сухо сказала Лана. — Да и не нужно мне это.

— Ну и оставайся со своими чертовыми таблетками! — выкрикнула я, не выдержав, и бросилась из комнаты, хлопнув дверью.

Таблетки ей дороже! Без меня проживет! Ну и живи без меня. Я ей не нужна? Да я вообще никому не нужна.

Я размазывала злые слезы по щекам, сдерживая порыв разрыдаться в голос. В голове крутились обрывочные мысли, хаотично сменяя друг друга, но одна застряла как заноза — Что ты скажешь, когда увидишь мое разбитое тело на плитке двора? Ты удивишься? Дрогнет твое сердце? Может, наконец, тогда поймешь, что я значила для тебя?

Но ведь ты уже сделала свой выбор. Ты выбрала таблетки, не меня. Ты не будешь страдать, не будешь мучиться — примешь свои чертовы средства, и все твое сожаление растворится в дыму.

Я крепко сжала кулаки, чувствуя, как злость и бессилие разрывают меня изнутри. В глубине души я понимала, что этим я ничего не добьюсь, но было невозможно избавиться от чувства, что все кончено. Лана спокойно продолжит свою жизнь, словно ничего не произошло. А я? Мне казалось, что у меня больше ничего не осталось.

Я быстро пробирался на третий этаж, почти бегом, отчаянно сжимая кулаки. Шансов выжить меньше, как и шансов, что меня успеют остановить. Там, в коридоре, как раз есть подходящее окно. Коридор был освещен, Лазарев свет совсем не экономил, будто это должно было придать жизни больше смысла. Я подошла к широкому подоконнику и, не задумываясь, встала на него, потянулась к оконной ручке.

Руки тряслись, как у паралитика. Наконец, мне удалось открыть створку. Легкий прохладный ветерок июньской ночи коснулся лица, словно прощальный вздох. Я занесла ногу, и клетчатая тапка сорвалась с ноги, тихо шлепнув о плитку внизу. Живот скрутило от страха, но я не дала себе времени передумать. Какой короткий полет. А мой будет еще короче.

С наигранной улыбкой, дрожащими губами, я зажмурилась и сделала шаг вперед.

Но вместо того, чтобы полететь вниз, я полетела назад, увлеченная неведомой силой, так что чуть не вывернула себе плечо. Боль пронзила бедро, когда я с грохотом ударилась о подоконник. В следующий момент я оказалась стоящей на полу, крепко стиснутая чьими-то руками — ни пошевелиться, ни вздохнуть.

— Успел! Успел! Слава богу… — тяжелое, прерывистое дыхание коснулось моего уха.

Меня резко развернули, и передо мной оказался Лазарев. Его руки сжимали мои плечи до боли, а глаза вглядывались в мое лицо, пытаясь понять.

— Зачем? Почему? — он все еще пытался восстановить дыхание.

Мое горло сдавило спазмом. Слезы подступили к глазам, угрожая прорваться.

— Я не нужна, — прошептала я, стараясь не расплакаться.

— Кому ты не нужна? — голос Лазарева был полон непонимания.

— Никому! — выкрикнула я в его лицо, злость и отчаяние прорвались наружу. — Понятно? Никому!

— Мне нужна, — спокойно, но твердо сказал он. Затем, неожиданно, притянул меня к себе, крепко прижав, словно отец, стараясь утешить. Его ладонь медленно гладила мою спину, успокаивая.

— Я хотела спасти, — рыдала я в его мягкий, затасканный джемпер. — Я пыталась, и не смогла. Я не могу никого спасти.

— Ты спасаешь меня, — тихо сказал Лазарев, касаясь моих волос, его колючая щека прижалась к моему виску.

Мы стояли так долго, пока мои всхлипы не прекратились, и я наконец не смогла немного расслабиться.

— Ну что, пойдем? — спросил он мягко.

Я только кивнула в ответ, чувствуя, как остатки гнева и боли растворяются в этой неожиданной тишине.

На подгибающихся ногах я спускалась по лестнице, несколько раз споткнувшись, едва удерживая равновесие. Лазарев не отпускал меня ни на секунду, словно боялся, что я могу рухнуть в любой момент. Слезы то катились непрерывно, то внезапно прекращались, и каждый раз, когда я думала, что больше не смогу плакать, они возвращались снова.

Я даже не поняла, как оказалась в его спальне, сидящей на кровати под идиотским сиреневым балдахином. Горячая рука Лазарева обнимала меня за плечо, а другая вытирала слезы, оставляя на щеках легкую царапину от своей шершавости.

— Дашенька, как бы я жил, если бы ты прыгнула, дурочка? — его голос был полон нежности, что меня удивило. — Ты же мой ангел. Мой синеокий ангел-хранитель. Без тебя мне жизни нет. Понял это сразу, как только увидел тебя там, в палате, испуганную, взъерошенную, хрупкую, отчаянно цепляющуюся за простыню своими худыми пальчиками. Тогда сердце у меня замерло. Я пообещал себе, что никому не позволю тебя обидеть. Верну тебе крылья, чего бы мне это ни стоило.

Его слова будто проходили мимо. Я слышала их, но они не касались меня, не проникали в глубину. Все, что происходило вокруг, казалось каким-то нереальным, как будто я уже умерла, а это была просто какая-то неуместная сцена, не имеющая ко мне отношения. Будто сердце все-таки совершило тот роковой прыжок, разбившись на сотни мелких кровоточащих осколков, и только глупое тело задержалось здесь, пустое и безразличное ко всему.

— Бедная ты моя, да ты вся дрожишь, — Лазарев не переставал поглаживать меня по плечу, словно пытаясь вернуть меня к жизни. Он мягко уложил меня на подушки и заботливо укрыл стеганным покрывалом с нелепыми алыми розами, стараясь сделать так, чтобы мне было тепло и уютно. Сам он опустился на пол рядом с кроватью, опершись предплечьями на ее край, и смотрел на меня так, будто видел впервые.

Я чувствовала, что мне все равно. Абсолютная пустота заполнила все внутри меня. Никакие слова, никакие прикосновения не могли достучаться до того места, где раньше была боль или страх.

— Девочка, невозможная, красивая девочка. Такое счастье смотреть на тебя, — Лазарев говорил непрерывно, как будто боялся, что тишина может разрушить его иллюзию. Его теплая, шершавоватая рука мягко касалась моих щек, губ, водила тыльной стороной ладони, оставляя едва уловимые прикосновения. — Прекрасна. Как ангел прекрасна. Я таких, как ты, никогда не видел. Ты чистая, невинная. Другие всегда хотели от меня денег. Чем больше лимит на кредитке, тем преданнее взгляд и лучше сыграно обожание. Но ты… ты не они. Тебе не интересно, сколько у меня на счету. Ты сможешь увидеть меня настоящего.