Мне уже не больно

Только рюмка водки на столе

На католическое Рождество корпорация Лазарева устроила грандиозный корпоратив. Лазарев вернулся под утро, шатаясь, и, басом выводя “Только рюмка водки на столе,” еле держался на ногах. Если бы не Денис Гаврилович, поддерживающий его под руку, он бы точно не дошел до спальни сам. Вид у Лазарева был не из лучших: пиджак сбит набок, галстук болтается, словно последний напоминание о рабочем дне, а лицо расплылось в блаженной, пьяной улыбке.

Самым благоразумным решением было захлопнуть дверь до того, как Лазарев успел меня заметить, что я и сделала. Но спать я не пошла. Я ждала Лану.

Узнав, что Феликс отправляется на корпоратив, Лана обрадовалась и тут же решила выбраться из дома. Я заметила, как она переглядывалась с Олегом, и сразу поняла: они собираются отметить Новый год заранее только вдвоем. Может, устроят романтический ужин, а может, что-то большее… В их взглядах читалась такая скрытая близость, что даже мне стало ясно — планов у них на этот вечер предостаточно.

Лана уверила меня, что Лазарев на корпоративе задержится до утра, и мы точно не успеем его увидеть до следующего дня. Я поверила ей — кто бы мог подумать, что он заявится так рано. А Ланы все еще не было, и я не находила себе места. Переживала не только за нее, но и за то, что если Лазарев узнает о ее несогласованной отлучке, гнев обрушится и на нее, и на охрану, которая выпустила ее без разрешения.

Телефон Ланы был вне зоны действия сети — предупредить никак. Хотя я прекрасно понимала, что от меня мало что зависит, уснуть просто не могла. Вдруг Лазареву захочется видеть ее прямо сейчас для своих «взрослых игр»? Если бы я умела молиться, то точно попросила бы, чтобы из его спальни как можно скорее раздался храп.

Молитв я особо не знала. Но моя набожная бабушка всегда говорила: «Молись от сердца. Бог слышит не слова, а то, что у тебя внутри. Главное — искренность». Я даже не заметила, как губы сами начали беззвучно шептать какие-то простые слова.

Я стояла, как пугало, в темном коридоре, шепча в пустоту, не в силах остановиться, пока тишину не нарушили мягкие шаги. Сердце екнуло. Я замерла, всматриваясь в предрассветный сумрак. В тусклом свете я разглядела виляющую фигуру Ланы.

Она шла медленно, чуть пошатываясь, но это была она.

Когда Лана поравнялась со мной, ее вдруг занесло, и она, споткнувшись, чуть не упала. Успела удержаться, схватившись за мои плечи. Ее руки тяжело легли на меня, и я почувствовала запах алкоголя. Лана поймала мой взгляд своими расфокусированными глазами и, щелкнув по носу с игривой улыбкой, наклонилась, шепча в ухо:

— Шпионишь опять?

— Лазарев дома, — выдавила я, чувствуя нарастающую тревогу.

— А, ну и хрен с ним! Иди спать. — беззаботно махнула она рукой, словно отмахиваясь от чего-то незначительного, и, покачиваясь, направилась к себе, выписывая пьяные зигзаги по коридору.

Оставшиеся до новогодней ночи дни Лазарев проводил дома, в основном в спальне с Ланой. Иногда из-за плотно закрытой двери доносились громкие звуки, от которых я покрывалась холодным потом.

Стоны эхом разносились по коридору, как будто заполняя все пространство, от которого нельзя было скрыться. Я тут же затыкала уши ладонями, почти бегом возвращаясь к себе в комнату, где продолжала сжимать пальцы на ушных раковинах, даже когда вокруг уже была полная тишина. Но эта тишина не приносила покоя — она была глухой и давящей, как воспоминание, от которого не сбежать.

Праздничный стол прислуга накрывала в богато обставленной столовой, предназначенной для званых ужинов. Обычно Лазарев предпочитал по-домашнему обедать на кухне, но это ведь Новый год… Нужно было подчеркнуть особенность этого последнего дня уходящего года.

Стол был длинным, и на нем появлялись одно за другим блюда, каждый из которых казался произведением искусства. Мы с Ланой помогали прислуге, носили тарелки, и время от времени, под неодобрительные взгляды кухарок, умыкали что-нибудь вкусненькое.

В углу столовой стояла высокая, нарядная ель, сверкая разноцветными огнями гирлянд. Мы украшали ее накануне втроем — я, Лана и Лазарев. Он принес с чердака коробки с игрушками и мишурой. Среди них были огромные стеклянные шары с золотистым орнаментом, которые отражали свет, словно маленькие зеркала. Но на особом месте оказались старые игрушки — шишки, сосульки, такие же, как в моем детстве.

Лазарев трепетно держал их в руках, рассматривая каждую, прежде чем найти ей место на ветках. Казалось, эти игрушки несли для него какой-то особый смысл, возможно, воспоминания о давно ушедшем времени.

Внезапно в зале появился Олег, его присутствие я уловила случайно — благодаря тому, что Лана резко повернула голову, как будто она каким-то шестым чувством ощутила его появление. На миг наши взгляды встретились, и я заметила, как ее лицо вспыхнуло румянцем, который она тут же попыталась скрыть, отвернувшись.

Олег не успел ускользнуть, как обычно, предпочитая оставаться в тени и незамеченным хозяином дома.

— Олег! А вот и ты, — громко воскликнул Лазарев. — Хватит сидеть там в своей коморке, иди к нам. Поможешь украшать елку!

Олег замер на мгновение, видимо, не ожидая такого внимания, но затем неуверенно кивнул и направился к нам.

Олег подошел к нам неспешно, словно все еще обдумывая, стоит ли вмешиваться в нашу «семейную» суету. Лана неловко подала ему коробку с игрушками, ее пальцы чуть задрожали, когда он взял у нее из рук сверкающие шары. Казалось, что воздух вокруг них стал плотнее, наполненным невидимыми искрами. Олег бережно вешал игрушки на ветки, а я наблюдала за этой почти магической сценой, как между ними проскальзывало что-то невидимое, но ощутимое, что-то тихое, но мощное. Это не было просто неловкостью, это была особая энергия, которая будто возникала от одного их присутствия рядом друг с другом.

Я бросила взгляд на Лазарева. Он продолжал рассматривать старинные игрушки, но я все равно не могла избавиться от страха, что он вдруг заметит эту странную связь. Как будто его холодное, неумолимое присутствие способно разрушить это маленькое волшебство, эту редкую и хрупкую химию, которая возникала между Олегом и Ланой.

А между ними действительно было что-то особенное. Они словно были единственными людьми в комнате, даже если говорили совсем немного. Их молчание казалось глубоким, наполненным значением. Это было что-то такое, что заставляло меня, впервые за долгое время, почувствовать, что мир не так плох, как казался раньше. Что в этом мире все-таки существует что-то светлое и настоящее. Их тихий обмен взглядами говорил о том, что где-то среди всех этих лжи, боли и разочарований все еще живет искра искренних чувств.

И я так боялась, что Лазарев разрушит эту чистую, светлую магию одним лишь своим замечанием или хмурым взглядом.

Тишину, насыщенную легкой мистической атмосферой, словно пропитанную искрами, разорвал резкий звук звонящего телефона.

Лазарев отошел, отвечая на звонок, и в комнате стало в мгновение ока уютнее, как будто с его уходом ушла какая-то напряженная энергия.

— Первый раз за все время наряжаем елку. Что-то в лесу сдохло, — негромко сказала Лана, нарушив тишину, воспользовавшись моментом, пока Лазарев был занят. Ее голос звучал немного саркастично, но в нем проскальзывало и легкое удивление, как будто она сама не верила, что это действительно происходит.

Олег, стоявший рядом, посмотрел на нее с теплотой.

— Разве это плохо? — произнес он, протягивая руку к коробке с игрушками. Его пальцы неожиданно встретились с пальцами Ланы, которые тянулись к ярко-синему шару. Этот мимолетный контакт, казалось, вызвал легкую искру между ними, заставив их обоих на секунду замереть.

Лана неожиданно одернула руку, словно ее обожгли. Ее лицо на миг вспыхнуло неловкостью, как будто этот невинный жест раскрыл перед ними что-то большее, чем просто украшение елки.

— Бери, — быстро сказала она, ее голос стал чуть тише. — Я возьму другой. — Она попыталась улыбнуться, великодушно уступая игрушку, но в ее взгляде читалось смущение, будто она не ожидала, что такая мелочь может выбить ее из равновесия.

Олег медленно взял синий шар, но его глаза еще несколько секунд задержались на Лане, словно пытаясь понять, что произошло в этот короткий миг.

Лазарев подошел с телефоном в руках, чуть нахмурившись, и негромко спросил:

— Лана, Даша, надеюсь, вы не будете против, если к нам присоединится еще один гость — Кирюша.

— Кихрюша? — переспросила я, почему-то представив маленького поросенка в испанской шляпе.

Лана прыснула в кулак, пытаясь не рассмеяться в голос.

— Кирюша, — сдержанно поправил Лазарев. — Кирилл. Сын Дениса Гавриловича. Оставить его не с кем.

— Конечно, я не против. Мы поиграем с ним. Я люблю детей. Ну… наверное, — ответила я, пытаясь выглядеть уверенно.

— О, поиграй с ним, поиграй. В салочки или прятки, — не сдерживаясь, засмеялась Лана. — А я понаблюдаю за этим с безопасного расстояния.

— Лана, прекрати паясничать, — строго оборвал Лазарев, бросив на нее осуждающий взгляд.

Лана закатила глаза, но не переставала ухмыляться, разворачиваясь к коробке с елочными игрушками.

Около десяти вечера все наконец уселись за стол. Телевизор включили фоном, с приглушенным звуком — просто для создания атмосферы, чтобы не отвлекать от общения. Лана разместилась по правую руку от Лазарева, который указал мне на стул рядом с собой, но я сделала вид, что не поняла жест и медленно прошла к стулу возле Ланы. Освободившееся место занял Денис Гаврилович. Кирюши не было видно, и за столом царила уютная тишина, в которой чувствовалась предновогодняя напряженность.