Мне уже не больно

Считая часы и минуты

Когда Паша достиг дна, я облегченно выдохнула, но, как оказалось, достать щенка было не так просто. Его голос, откуда-то из глубины, срывался от усилий:

— Щенок застрял. Уцепился лапами за какие-то корни, — проговорил он, но в его голосе не было страха, только уверенность.

Я напряглась, ощущая, как внутри все сжалось, но не говорила ни слова, чтобы не отвлекать его. Наконец, после нескольких попыток, Паша ухватил щенка одной рукой и начал медленно подниматься, одновременно поддерживая его на весу. Видно было, как ему сложно — его мышцы напряжены, лицо сосредоточено, но он не сдавался.

Когда Паша наконец выбрался из колодца, его лицо было мокрым от пота, но глаза сияли победой. Я хотела выдохнуть с облегчением, но заметила на его животе длинную полосу, оставленную ржавым гвоздем. Ткань футболки была порвана, и через разорванный край я увидела красную линию — кровь медленно сочилась из пореза, растекаясь по коже.

— Ты в порядке? У тебя живот порезан! — мои слова вырвались с неожиданной тревогой, я не могла отвести глаз от этой полоски крови.

— Фигня. На гвоздь случайно напоролся. — отмахнулся парень с улыбкой, — Главное, смотри, кто у нас тут!

— Фигня? Но ведь это может быть опасно! Гвоздь наверняка был ржавый…

Паша лишь бросил взгляд на свою рану, как будто не увидел в этом ничего необычного.

— Да правда, забей! Ерунда, — он махнул рукой и, невозмутимо усмехнувшись, добавил: — На мне, как на собаке, заживает. Не переживай.

Он осторожно вытащил щенка, грязного и дрожащего, из-под футболки, не замечая боли. Щенок тихо скулил у него на руках, а Паша, все еще морщась от ноющей раны, погладил его по голове.

— Возьму его домой, — сказал он, не задумываясь. — Мама давно хотела породистого, но… ну что ж, будет не породистый.

Теперь Паша провожал меня домой почти каждый день — не только после тренировок, но и после школы. Если у меня занятия заканчивались позже, он ждал меня, пока я не выйду, но когда я заканчивала раньше, то не оставалась его дожидаться.

Теперь Паша носил не только мою сменку, но и школьный рюкзак, а я шла рядом, беззаботно шагая, словно все это было само собой разумеющимся. Все это время он не умолкал, болтая о чем-то веселом или забавном, а я слушала его, улыбаясь.

Альбина явно была не в восторге от всего происходящего. Ей не нравился Паша, и ее раздражало, что мы с ней теперь проводили меньше времени вместе вне школы. Паша словно захватил все мое внимание — он стал центром моих мыслей, поглотил все мое свободное время. Дома я часто сидела за столом и рисовала его портреты — карандашом, акварелью, мелками.

Однажды, когда я снова рисовала его, бабушка зашла в комнату. Я, по привычке, прикрыла рисунок рукой, но тут же почувствовала себя виноватой и показала ей карандашный набросок.

— Красивый, — произнесла она, внимательно разглядывая лицо на бумаге. — Чем-то на отца твоего похож.

Мне показалось, что в ее голосе послышалась едва уловимая нотка скрытого недовольства.

Прошло несколько месяцев. Время летело быстро, и вот уже приближался Новый год. Бабушка, с неохотой, но все же разрешила пригласить Пашу к нам домой на праздничный ужин. Я хотела, чтобы все было идеально, особенно подарок для Паши. Мне не хотелось дарить что-то обычное, пустяковое. Я мечтала сделать ему настоящий подарок, такой, который делают женщины своим мужчинам — не просто вещь, а что-то значимое, символичное, показывающее, что он для меня особенный.

Я долго думала, что можно подарить Паше, ведь это должен был быть не просто подарок, а что-то особенное, что показало бы мои чувства. Не просто какой-то пустяк, который можно купить наспех, а вещь, в которой было бы все — и я, и он, и наши общие моменты.

Однажды, гуляя по городу, я заглянула в небольшую ювелирную лавку. Витрины были усыпаны украшениями: кольца, браслеты, кулоны, и вдруг мой взгляд упал на изящную позолоченную цепочку с кулончиком в виде сердечка. Она была такая маленькая, простая, но в то же время… в ней было что-то особенное. Сердечко мягко поблескивало на свету, как будто шептало: «Вот, что нужно».

Я сразу представила, как Паша будет носить это сердечко на цепочке. Этот маленький, почти невесомый символ стал бы не просто украшением, а чем-то гораздо большим. Символом моего восхищения и того тепла, которое я хотела бы ему подарить.

«Это точно для него», — подумала я, и, несмотря на то, что цена немного кусалась, решилась.

По моим скромным меркам, такой подарок стоил целое состояние — пять тысяч рублей. Эта сумма казалась мне чем-то недосягаемым, словно огромная гора, на которую не забраться. Каждая тысяча была, как неприступная вершина, и, глядя на ценник, я понимала, что собрать такую сумму будет непросто.

У бабушки, которая никогда ни в чем мне не отказывала, я не могла и подумать просить деньги, особенно такие. Когда я поделилась с Альбиной своей проблемой и спросила, где можно достать денег, она, как всегда, отреагировала резко:

— Да купи этому дураку одеколон за триста рублей и не парься. Он и так от радости обмочится.

— Альбина, я сама решу, что дарить Паше, — твердо возразила я. — Мне нужны деньги, а не советы.

Альбина хмыкнула, но потом, видимо, увидев мою решимость, нехотя продолжила:

— Ладно, слушай. Есть одна тема. У маминой знакомой магазин в торговом центре, и у них предновогодняя акция. Им нужны два лопуха, которые согласятся в костюмах ангелочков раздавать флаеры. Два часа работы — тысяча рублей. Если отстоишь пять дней — получишь свои пять тысяч.

— А почему нельзя сразу целый день отработать и заработать все разом? — спросила я, совершенно не думая о том, что придется разгуливать по торговому центру в дурацком костюме, где могут увидеть знакомые.

— А потому что они это только в определенные часы устраивают. Вечерняя толпа, рекламные фишки, во как, — объяснила Альбина с видом знатока.

— Ты пойдешь со мной? — с надеждой в голосе спросила я.

— Хотела отказаться… но теперь, видимо, придется идти, — угрюмо проворчала Альбина, словно ее вынудили принять самое ужасное решение в жизни.

За две недели до Нового года в торговом центре кипела жизнь. Люди с тяжелыми пакетами наперевес торопились от одной витрины к другой, ловя скидки и выбирая подарки, будто каждая минута была на вес золота. Очереди у касс напоминали бесконечные змеящиеся линии, а воздух был наполнен нервным шепотом, звонками телефонов и резкими, порой раздраженными разговорами.

Толпы покупателей, словно муравьи, двигались между магазинами, создавая неумолимый гул. Мерцали огоньки гирлянд, на каждом шагу пахло чем-то сладким или пряным, добавляя атмосфере предновогоднего безумия. Казалось, что этот хаос был главным символом праздника, где каждый был занят только своими заботами, забыв о тех, кто находится рядом.

Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя максимально неуместно в своем нелепом белом балахоне, к которому сзади были прикреплены крылья с настоящими перьями. Смешно и жалко. Крылья шуршали при каждом шаге, а длинный подол мешал свободно двигаться.

Неподалеку маячила Альбина, и ее щеки пылали еще сильнее, чем обычно — то ли от жары, то ли от напряжения. Даже под светлыми крыльями и в нелепом белом балахоне она выглядела так, что вряд ли кто-то решился бы подойти. Ее взгляд, обычно веселый и лукавый, сейчас был мрачным, а напряженные губы сжаты в тонкую линию, словно она готовилась к бою, а не раздавала флаеры.

Ее массивная фигура, вечно взлохмаченные волосы, сквозь которые пробивались пару торчащих перьев, и эти дурацкие крылья — все это делало Альбину похожей на неуклюжего, но очень опасного «ангела-терминатора». Она будто несла в себе какую-то грозную силу, и, если бы кто-то решился бросить ей вызов, ему явно не поздоровилось бы.

Я усмехнулась, когда мои мысли подтвердились. Альбина уже схватила за шкирку какого-то паренька из нашей школы и яростно шептала:

— Скажешь кому, что видел меня, урою! — голос ее был угрожающе тихим, но я видела, как пацан побелел от страха.

Да и флаера Альбина раздавала с таким выражением лица, будто говорила: «А ну, попробуй не взять!» И люди брали, хоть и с опаской. Даже те, у кого в обеих руках были сумки, увидев ее решительный взгляд, быстро перекладывали свою ношу, чтобы освободить руку для флаера.

Никто не хотел спорить с «ангелом-терминатором», и, забрав бумажку, торопливо шли дальше, чтобы, сделав пару шагов, выбросить ее в ближайшую урну.

Я смотрела на все это и никак не могла понять, зачем магазинам вообще нужны эти посредники — не проще ли сразу отправить все флаеры в мусорку? Им бы это обошлось дешевле и быстрее, чем гонять нас по торговому центру с этими бесполезными бумажками, на которые никто даже не смотрит. А еще ведь и деньги платят…

Но как бы там ни было, через пять дней я, наконец, получила свои деньги. Держа их в руках, почувствовала одновременно облегчение и гордость за то, что смогла собрать нужную сумму. Сразу отправилась в ювелирный магазин и купила Паше ту самую позолоченную цепочку с кулоном в виде сердечка, которую давно приметила. Теперь, держа аккуратную коробочку в руках, я с нетерпением представляла, как Паша откроет ее и обрадуется.

Новый год я всегда терпеть не могла, и причин для этого у меня хватало. Каждый раз на меня накатывала тяжелая, разъедающая тоска, словно все горести прошлого вновь оживали. Бабушка каждый раз старалась меня отвлечь: украшала дом, готовила праздничный ужин, рассказывала что-то веселое, но ее усилия не приносили плодов.

Однако этот Новый год был другим. Я впервые ждала его с нетерпением. Каждый день я считала часы и минуты, предвкушая не только праздник, но и Пашин приход. Последний день года тянулся бесконечно, я металась по дому, буквально изводясь ожиданием.

Вскоре раздался звонок, заставивший внутри меня все сжаться в тугой комок. Паша пришел. Он был раскрасневшийся от мороза, пахнущий холодным зимним вечером и с той самой улыбкой, от которой у меня внутри все замирало. Я провела его в свою комнату, где бабушка заботливо накрыла для нас скромный, но уютный стол.