Мне уже не больно

Кого еще черти принесли

Лана села на кровать, усевшись поудобнее, с явным предвкушением чего-то интересного.

— Ну, давай, посмотрим, что ты задумала, — она скрестила руки на груди, в ожидании моего следующего шага.

Через несколько минут под смешки Ланы на листе бумаги появился Лазарев — на четвереньках, как собака, с огромной, гримасничающей головой. Это был классический шарж, полный иронии и явной насмешки.

— Да ты прямо художница! Давай, теперь нас нарисуй, — скомандовала Лана, смеясь и подбадривая.

После коротких препирательств я все же поддалась и изобразила нас с Ланой сбоку, подальше от карикатурного Лазарева. Лану я нарисовала в штанах и очках, а себя — в длинном платье, словно я просто случайно забрела на этот «праздник».

Лана сразу же вспыхнула негодованием, едва увидев результат:

— Это почему это я в штанах, а ты в платье, как будто ты тут леди? Я тоже хочу в платье! — ее голос был полон возмущения. — Перерисовывай!

Я попыталась объяснить, что это мой рисунок и что художник всегда лучше знает, как должен выглядеть его шедевр. Но Лана, недолго думая, вырвала у меня карандаш и с энтузиазмом взялась за дело. Погрызенная стерка на конце карандаша безжалостно стерла ее штаны, заменив их на нечто более «подходящее».

— Ладно, лучше я сама, — вздохнула я, смирившись с неизбежным. — А то все испортишь.

Я нарисовала платье, как она просила, постаравшись сделать его как можно более натуралистичным, насколько это позволяла моя ограниченная художественная техника. Но Лана вновь нахмурилась и возмущенно сказала:

— Нет, это вообще не то!

Я всеми силами пыталась отстоять свой рисунок, ведь настоящий творец должен быть тверд в своих убеждениях и не поддаваться на провокации критиков. Но Лана, как коршун, снова набросилась на меня, пытаясь выхватить лист.

Мы некоторое время боролись за картину, и когда наконец рисунок, уже помятый, с изрядно потрепанным углом, оказался в ее руках, она торжествующе крикнула, словно выиграла в настоящем бою. С гордостью взяв карандаш, Лана принялась рисовать. С мастерством, достойным пятиклассника, она пририсовала себе платье в стиле 18-го века — с огромной юбкой и рюшами.

Я наблюдала, как она увлеченно добавляла штрихи, но в какой-то момент заметила, что она хитро поглядывает на меня, а потом снова возвращается к своему "шедевру". Лана явно что-то задумывала, но не показывала, что именно.

С трудом выхватив у нее лист, я попыталась понять, что она там еще нацарапала. На бумаге появилось что-то странное — дополнительные детали, которых я точно не рисовала.

На этот раз она пририсовала кое-что Лазареву. Это нечто было напоминающее длинный батон вареной колбасы. Еще она снабдила его сверху густыми клочками шерсти.

При этом Лана хихикала, как выжившая из ума бабулька, попутно отбивая мои попытки завладеть этим художеством. Наконец, у меня получилось, и теперь я смеялась от идеи, как Лана может отомстить Лазареву, пусть даже нарисованному. И этот наш нарисованный прототип ответит за действия своего оригинала.

Но как говорила моя бабушка: "Кто много смеется, тот вскоре будет плакать." И в этот момент ее слова вдруг показались пророческими.

— Девочки, вас даже внизу слышно. Что за веселье? — прозвучал голос Лазарева, и смех вмиг застрял у меня в горле, сердце упало куда-то вниз.

С ужасом я попыталась быстро запихнуть наш рисунок под подушку, отчетливо понимая, что Лазареву такое художество вряд ли придется по душе. Внутри все перевернулось — проснувшаяся совесть начала терзать меня. Этот человек приютил меня, кормит, дает крышу над головой, а я в ответ… рисую такие уродства. Мы с Ланой моментально перестали смеяться, замерев, как две напуганные мыши, настигнутые взглядом хищника. Возможно, наш внезапный переход от смеха к тишине или моя поспешная попытка спрятать лист под подушку насторожили Лазарева. Его лицо мгновенно стало суровым, взгляд настороженным.

Он подошел, и прежде чем я успела придумать оправдание, Лазарев спокойно достал рисунок из-под подушки. Его лицо в тот же миг покрылось багровыми пятнами, будто от разгорающегося гнева. Молчание тянулось бесконечно. Он внимательно изучал наш «шедевр», а между его бровями появилась глубокая складка, превращаясь в борозды напряженного раздумья.

Наконец, он поднял взгляд и, стиснув зубы, спросил:

— Кто?

— Мы. Обе, — спокойно ответила Лана, не скрывая причастности.

— Все твои таланты я знаю наперечет. И рисование в их число не входит, — резко бросил Лазарев, глядя на Лану.

— Я рисовала, — прошипела я, чувствуя, как голос буквально исчезает, превращаясь в еле слышный звук.

Лазарев медленно выдавил из себя натянутую улыбку:

— Дашенька, знаешь, меня с детства называли умным, но я никогда не думал, что настолько… башковитым. — Он снова взглянул на рисунок, затем вернул взгляд на меня. — Впрочем, если быть честным… Это даже неплохо. Талантливо, можно сказать.

Его тон стал чуть мягче, но в глазах все еще читалось предупреждение.

— Составь список — какие краски, кисти, и что там еще нужно. Куплю тебе все, рисуй что-нибудь нормальное. Но такого безобразия больше не хочу видеть, — добавил он, вновь бросив взгляд на карикатуру, перед тем как сложить ее и выйти из комнаты.

Прошло две недели, и в холодный, снежный декабрьский день в доме Лазарева появился Он. Столь же белый, как снег за окном, с едва заметными голубоватыми жилками, проступающими под почти прозрачной кожей. Лицо, бледное до неестественности, с бесцветными губами и совершенно белыми, словно инеем покрытыми, ресницами и бровями. На первый взгляд казалось, что их там вообще нет. Прямые, льняные волосы были стянуты в аккуратный низкий хвост, подчеркивая его строгий вид.

Я столкнулась с ним в дверях кухни. Встретив его ледяной взгляд светло-голубых, почти льдистых глаз, я невольно вздрогнула. Он смотрел на меня терпеливо, не говоря ни слова, словно ждал, когда я, наконец, отойду и пропущу его. Я быстро шагнула в сторону и проводила его взглядом, пока он шел по коридору в направлении холла.

Лана стояла возле микроволновки, что-то напевая себе под нос, пока разогревала еду — вчерашнюю курицу. В кастрюле на плите уже вовсю кипела вода, в ожидании, когда туда отправят лапшу, о которой Лана явно забыла. Пока Лана отвлеклась, я успела украсть кусок курицы с тарелки, положила его на хлеб и, не теряя самообладания, начала жевать.

— Неужели ты не можешь подождать хотя бы пять минут? Вот-вот будет готов гарнир, — недовольно пробормотала Лана, заметив мою "кражу".

— Не могу. Мне срочно нужно заесть стресс. Что это за чудовище только что вошло?

— Ты про Вадима? Ну да, необычный парень, — Лана усмехнулась. — Скажи, он ведь как две капли воды похож на инопланетянина! Смотришь на него и поневоле начинаешь верить в рептилоидов и прочую фантастику. Ему бы цвет кожи немного позеленее, и вот, перед нами настоящий рептилоид.

— А тогда инфаркт у всех был бы обеспечен, — съязвила я. — Почему те, кому марлевые маски для лица просто необходимы, делают вид, что они не существуют? Надо быть добрее к окружающим.

— Да ладно тебе! Нормальный он парень, кстати, твой новый психолог, — добавила Лана, как бы мимоходом.

— Кто? Мне не нужен психолог. Я не собираюсь, чтобы кто-то копался у меня в мозгах, особенно такой.

— Феля так решил, — спокойно ответила Лана. — Он похвастался Ангелине, что ты неплохо рисуешь. Вот она и предложила Вадима, он практикует арт-терапию. Говорят, помогает при стрессе и неврозах. Может, и тебе поможет? Перестанешь вести себя как придурошная.

Внутри меня все вскипело. Я даже забыла про курицу, такой праведный гнев накрыл.

— А меня спросить — не судьба? Может, я не хочу? — взорвалась я, чувствуя, как в груди поднимается волна протеста.

Лана лишь пожала плечами:

— Да брось, порисуешь немного, и все от тебя отстанут. К тому же, это Феле приятно будет. Наш господин Лазарев не любит, когда с ним спорят. А тут — мелочь, а ты на хорошем счету.

Мы продолжали сидеть на кухне, болтая о всякой ерунде, пока не появился Олег. Этот охранник всегда мне казался немного странным. Он вроде бы всегда был где-то рядом, но не общался с нами, как остальные охранники, например. Был довольно загадочной личностью.

Олег вошел в кухню, как обычно, с легкой улыбкой, поздоровался с нами. Но стоило ему появиться, как я сразу заметила перемену в Лане. Она не отводила взгляда от него, но в ее глазах я заметила какую-то настороженность, словно она боялась, что кто-то поймает этот ее взгляд и увидит то, что она старалась скрыть. Лана, которая обычно была уверенной и прямолинейной, вдруг стала тише, будто сама не хотела показывать, как важно ей его присутствие. Ее обычная резкость и привычная уверенность, с которой она держалась, куда-то исчезли, уступив место какому-то внутреннему трепету.

Я молчала, не желая разрушить этот момент. Мне стало ясно — Лана действительно испытывала к Олегу чувства, и это ее трогало. Я как будто впервые увидела ее такой уязвимой и живой. Эта мысль наполнила меня теплом — осознание того, что в ее жизни есть что-то, что дарит ей радость и надежду, что-то, ради чего она хочет жить и бороться.

Мне было приятно осознавать, что в жизни Ланы, несмотря на ее проблемы, есть что-то светлое. Что-то, ради чего она хочет жить, ради чего борется. Это давало надежду — все не так плохо, как может показаться на первый взгляд.

Я поймала себя на мысли, что Олег, возможно, смог бы убедить Лану обратиться к врачам. Он мог бы найти нужные слова, уговорить ее попробовать пройти химиотерапию, а потом, может быть, и операцию. Ведь шансы у нее все-таки есть, а Лане всего 25 лет — ее жизнь только начинается. Она ведь могла бы еще так много успеть, если бы решилась бороться.

Но вдруг в голове мелькнула тревожная мысль: "А знает ли он вообще?"

Он ничего не знает… Она ему не говорит. Я вдруг поняла это с болезненной ясностью. Лана прячет свою боль и слабость от него, боясь, возможно, что это изменит его отношение к ней. Боясь, что если он узнает правду, то отстраняется, уйдет. Мое сердце сжалось от этого понимания — она слишком гордая и упрямая, чтобы попросить помощи.