Мне уже не больно

Моя первая любовь

Только Альбина видела мои карандашные наброски и акварельные рисунки, знала обо мне почти все, несмотря на мою замкнутость. Она была единственной, кто проникал в мой внутренний мир, и именно она, даже раньше меня самой, поняла, что я влюбилась.

Мы с Альбиной стояли в школьном коридоре, лениво глядя в окно и грызя семечки. Вообще-то, в школе семечки грызть строго запрещалось, но Альбине было на это абсолютно по барабану.

Она с вызывающим спокойствием плевала шкурки прямо на подоконник, не обращая ни малейшего внимания на проходящих мимо учителей. Те только молча качали головами, явно не желая связываться с Альбиной. За все эти восемь лет она стала еще наглее и острее на язык. Она была самой высокой и крепкой девчонкой в классе, всегда растрепанной, с вечно румяными щеками.

— На кого это ты там так уставилась? — Альбина выплюнула очередную шкурку, которая с глухим стуком ударилась об оконное стекло. — На Лакеева, что ли?

Я бросила на нее взгляд и, не сказав ни слова, отвернулась обратно к окну, делая вид, что не услышала ее вопрос.

— Да-да-да, на Лакеева, — протянула Альбина с хитрой улыбкой, а затем с недоверием добавила: — Что, нравится Лакеев?

Я нахмурилась, продолжая смотреть в окно, делая вид, что ее слова не имеют для меня значения.

— Стремный он какой-то, — задумчиво заключила Альбина. — Тощий, да и мускулов почти нет.

— Не тощий, а стройный, — возразила я, не отрывая взгляда от снега за окном. — И лицо у него аккуратное, интеллигентное. Не то что те, которые тебе нравятся с наглыми рожами, как у быдла.

— Ага, — кивнула Альбина, уставившись на Пашу, который стоял неподалеку с друзьями у мастерской. По ее сосредоточенному лицу было ясно, что она изо всех сил пытается найти в нем хоть какие-то достоинства.

— Не, все равно стремный! Да и еще придурок. Виляева ему вчера сказала, что ему бы не мешало сходить к стилисту и привести себя в порядок, а он ее матом послал. Интеллигент, ага! Говорят, так послал, что она половину слов до этого не знала.

— Ну и правильно сделал, — буркнула я.

— Ни фига не правильно, — покачала головой Альбина. — Ну подумаешь, пошутила девчонка! И что теперь, огрызаться так? Она же девушка, как он мог ее так грубо?

Паша Лакеев перешел в нашу школу в начале учебного года. Он был старше меня на год и учился в десятом классе, но мы оказались в одной группе на танцах. В отличие от меня, его приняли с распростертыми объятьями. У Паши были лучшие результаты среди всех — никто так не танцевал бачату и сальсу, как он.

Каждое его движение было точным и плавным, словно он был рожден для этих латиноамериканских ритмов. Когда Паша начинал танцевать, все замирали, не в силах отвести взгляда. Он был настолько уверен в каждом своем шаге, что казалось, будто танцует всю свою жизнь. Особенно, когда Паша танцевал джайв — его движения были легкими, быстрыми, словно он парил над полом. Люди приходили специально, чтобы посмотреть, как он танцует, не в силах поверить, что можно так естественно и красиво выражать себя в танце.

Я всегда ловила себя на том, что мои глаза сами по себе начинали искать его среди танцоров. Каждый раз, когда мы выходили на паркет, взгляд тут же цеплялся за его стройную фигуру. В толпе других учеников он выделялся своей уверенностью и грацией. Я наблюдала, как его тело плавно двигалось в ритме музыки, как его руки легко и без напряжения обвивали партнершу, и каждый шаг был настолько выверенным, что казалось, танец для него был не тренировкой, а естественным продолжением его существа.

Но, несмотря на мое постоянное внимание, он меня никогда не замечал. Я могла стоять рядом, танцевать где-то неподалеку, но для него я будто не существовала. Я была пустым местом, незначительной тенью, которая растворялась среди других танцоров. В моменты, когда наши взгляды могли бы пересечься, он всегда отворачивался, словно мой взгляд был невидимым. С каждым танцем эта непробиваемая стена между нами становилась все выше, и я понимала, что для него я — ничто, просто фон, на котором он блистал.

— Слушай, — не унималась Альбина, — ну раз он тебе так нравится, почему не подойти к нему и не заговорить?

— Нет.

— Ну и правильно, а то этот пришибленный и тебя пошлет куда подальше. А с твоими нервами… ты ведь и правда можешь туда пойти, — она засмеялась своей шутке, но, увидев, что я никак не реагирую, тут же смолкла, словно почувствовала, что задела меня.

— А хочешь, вместе подойдем? Если он вдруг нахамит или отморозится, я ему сразу по шее дам, — с лукавой улыбкой предложила Альбина, похлопав меня по плечу. Она говорила это так легко, будто любое недоразумение можно было решить одним хорошим ударом. Ее уверенность в том, что сила всегда решает все, была почти трогательной.

Через месяц после нашего разговора состоялись областные соревнования по латиноамериканским танцам. Этот конкурс был особенным — он оценивал индивидуальное мастерство, и я танцевала без партнера. Зал был наполнен ожиданием, и я чувствовала, как сердце начинает бешено стучать в груди, но, выйдя на паркет, все волнения будто растворились. Музыка заполнила пространство, а я полностью слилась с ритмом. Каждый шаг, каждый поворот были отточены до мелочей. Я двигалась, чувствуя каждый вздох и каждый акцент в мелодии, словно рожденная для этого момента. Взгляды зрителей были прикованы ко мне, но я не замечала ничего вокруг — только танец.

Когда объявили результаты и назвали мое имя первым, зал взорвался аплодисментами. Мое сердце пропустило удар, а потом вновь заколотилось, уже в радостном темпе. Педагог по танцам подошла ко мне с одобрительной улыбкой, похлопала по плечу и сказала:

— Я в тебе не сомневалась. Отличная работа!

К моему удивлению, за спиной педагога я увидела улыбающегося Пашу. Он подошел ко мне, обнял и с улыбкой сказал:

— Я с замиранием сердца смотрел на твое выступление. Это было невероятно.

Его голос был спокойным и теплым, но дальше я уже не слышала ни слова. Мое сердце стучало так сильно, что его удары заглушали все вокруг. Этот момент — победа на соревнованиях и внимание Паши — слились в одну волну счастья. Я чувствовала, что стою на вершине, опьяненная не только победой в танцевальном конкурсе, но и другой победой — тем, что Паша, наконец, заметил меня. Я не знала, чему я радуюсь больше.

На следующий день, выходя из спортивного комплекса после тренировки, я заметила Пашу, стоящего недалеко от ступеней, будто кого-то ждал. Когда я проходила мимо, он окликнул меня:

— Даша!

Я оглянулась, удивленно подняв брови.

— Это ты мне? — недоверчиво спросила, оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что рядом кто-то еще.

— Тебе, конечно, — ответил он, улыбаясь. На его щеках появились две симпатичные ямочки, от которых у меня внутри что-то перевернулось. — Пойдем вместе, ведь мы живем в двух остановках друг от друга.

Он взял у меня мешок со сменкой так естественно, будто это подразумевалось само собой. Повесил его на то же плечо, где уже висел его собственный, и мы пошли по узкому тротуару, то и дело невольно касаясь друг друга руками. Я чувствовала смущение от этих случайных прикосновений, а Паша, казалось, их не замечал. Он беззаботно болтал, словно мы были знакомы всю жизнь, и его непринужденность немного смягчала мой внутренний дискомфорт.

Вдруг Паша остановился, прислушиваясь.

— Ты ничего не слышишь? — спросил он, подняв брови.

Я покачала головой, слегка удивленная.

— Щенок. Где-то жалобно скулит щенок, — Паша огляделся, а потом его взгляд остановился на старом колодце неподалеку. Лицо тут же просветлело. — Да вот же он!

Мы подошли ближе, и внизу, в самом глубоком углу колодца, я действительно заметила щенка, который, запутавшись в грязи и мокрых листьях и мусоре, жалобно скуля. Паша не успел и секунды подумать, а уже начал снимать свою обувь, готовясь спуститься.

— Ты что, на дно полезешь? — спросила я, недоуменно глядя на него.

— А что тут такого? — удивился он, как будто это было самое естественное решение.

Не дожидаясь ответа, Паша протянул мне ботинки, скинул наши мешки на землю и уверенно попросил помочь ему спуститься. Я, слегка растерявшись, протянула руку, и он крепко сжал ее, одновременно ухватившись другой рукой за край старого, потемневшего от времени колодца. Его пальцы были холодными, но хватка сильной и уверенной. Я ощутила, как напряжение передалось через наши руки, словно в этот момент он полностью полагался на меня.

Паша, подтянувшись и встав одной ногой на край, начал аккуратно спускаться вниз. Я инстинктивно напряглась, чувствуя, как его вес давит на мою руку. Сначала его ноги коснулись скользкого камня, а затем он осторожно перемещал ступни, пока полностью не повис на руках, уже почти исчезнув в темной глубине колодца. Все это время мои пальцы крепко держали его руку, и я следила за каждым его движением, боясь, что он сорвется. Колодец был темным, и было не видно, насколько он глубок, но Паша уверенно двигался, словно делал это не впервые.

— Я почти там! — донесся его голос из глубины, уже приглушенный стенами.

Через несколько секунд его рука выскользнула из моей, и Паша совсем исчез из вида, оставив меня стоять наверху с ощущением пустоты в ладонях, которую только что заполняло его присутствие.

Все это время я стояла наверху, не сводя глаз с его стройной фигурой, стараясь скрыть тревогу, что уже прочно засела внутри. Паша двигался с удивительной ловкостью — его спуск был быстрым и уверенным, как будто он всю жизнь только этим и занимался. Я следила за каждым его движением, замечая, как его ноги скользят по стенам колодца, а руки крепко цепляются за каменные выступы.