Мне уже не больно

Хватит уже искать маму

Я попыталась сделать новый вдох, но не смогла. Воздух будто не находил пути в легкие. Перед глазами заплясали цветные пятна, и я начала медленно съезжать по стене. Мир вокруг меня поплыл, и я бы упала, если бы Лана не подхватила меня в последний момент.

— Что же с тобой делать, скажи мне? — ее голос вновь стал теплым, заботливым. Я почувствовала ее прикосновения, и с каждой секундой приходило облегчение. — Конечно же, ты мне не безразлична. Просто… не хотела привязываться к тебе. И чтобы ты привязывалась ко мне. Хочу, чтобы ты стала самостоятельной. Ты ведь такая непредсказуемая, с тобой никогда не знаешь, как лучше поступить.

Она говорила, и ее голос был полон тех эмоций, которых я так долго искала. Вдруг все, что было холодным и отстраненным в ее поведении, оказалось ширмой.

— Дурочка, я же для тебя стараюсь, — ее руки крепче обхватили меня, словно пытаясь успокоить. — Так будет лучше. Ты не умеешь скрывать эмоции. Все у тебя нараспашку. А тут так нельзя, понимаешь? Нельзя обнажать душу.

Я слушала ее, чувствуя, как внутри меня борются противоречивые чувства: с одной стороны — облегчение от ее слов, с другой — растущее понимание, что мир, в котором мы находимся, куда сложнее, чем я думала.

— Однажды я уйду… — сказала Лана ледяным и отрешенным голосом. — И что будет с тобой? Ты останешься одна… Тебе нужно научиться опираться на себя, стать взрослой. Хватит уже искать маму, пора вырасти. Иначе ты не выживешь!

Ее слова больно ударяли, обнажая то, что я пыталась спрятать внутри себя. Но эти слова были правдой. Я действительно привязалась к Лане и даже старалась не думать о том, что будет, когда ее не станет. Мысль об этом вызывала у меня внутренний ступор. Я просто блокировала каждую мысль о болезни Ланы, не позволяя прокрасться в мое сознание.

Лана сейчас здесь, со мной. Живая и такая родная. Она обнимает меня и я чувствую, как этот мир не может причинить мне боль. Пока она рядом, ее свет защитит меня. Демоны не могут пробить эту защиту и атаковать меня.

— А ситуация с Олегом… она на грани криминала. — продолжила Лана. — Если Лазарев узнает — выкинет нас обоих на улицу, и хорошо, если не в пакете для мусора. Не смотри так. Забудь про пакет. Просто делай вид, что ничего не было. Обещаю, мы будем общаться, как раньше. Только… не переходя грани.

Ее слова были как спасательный круг, но я вцепилась в Лану дрожащими пальцами, не желая ее отпускать. Я боялась, что как только она отступит, вновь станет чужой, опять исчезнет за своей холодной маской.

— Прости, Лана, — прошептала я, слезы навернулись на глаза. — Я никому ничего не скажу. Никогда. Клянусь! Я умру за тебя, и никогда не предам!

После того разговора мы снова стали близки. Даже ближе, чем раньше. Теми дивными вечерами, когда Лазарев уезжал куда-то по каким-то делам, наступали наши тихие моменты, полные тепла и спокойствия. Мы садились у камина в зале, укутываясь в плед, и смотрели на огонь.

Когда он потрескивал, бросая мягкий свет на стены, я чувствовала, как все тревоги и заботы исчезают. Мне казалось, что мы с Ланой словно находились в вакууме или в светящемся круге. Этот круг отделял нас от всего остального мира — за его пределами ничего не существовало. В этих вечерах было нечто волшебное, то, что я не могла объяснить, но каждый раз чувствовала.

Я любила представлять, что вокруг нас только этот сияющий круг тепла и уюта, где не было ни прошлого, ни будущего — только мы, здесь и сейчас. И мне этого хватало. А потом я ложилась головой ей на колени, чувствовала ее прикосновения, как она нежно гладила меня по волосам. Эти движения были такими знакомыми, такими родными, как когда-то делала моя мама. Это было мое спасение, мое убежище.

Каждое ее прикосновение приносило спокойствие, которого не могли дать никакие лекарства. Я ощущала, как все напряжение и страхи медленно исчезают, уступая место теплому покою. В ее руках я находила тот мир, которого мне так не хватало.

В эти моменты я ощущала, что наконец-то нахожу покой — настоящий, глубокий, такой, который не могут дать никакие лекарства или уколы. Это была моя тихая гавань, где я могла почувствовать себя в безопасности, вновь ощутить ту связь, которая раньше казалась утраченной.

Эти вечера были для меня настоящим спасением. В ее присутствии я чувствовала, что меня понимают и принимают такой, какая я есть, со всеми моими страхами и ранами.

Лана что-то рассказывала в этот момент, а я слушала ее голос и медленно погружалась в полудрему. Ее голос был успокаивающим фоном, как тихий шепот за окном, пока пламя камина плясало, отражаясь на стенах, будто тени и свет вели свой таинственный танец. Яркие языки огня то затухали, то вспыхивали с новой силой, словно дышали в такт нашему разговору, заливая комнату теплым светом, который растворял границы между нашим уютным миром и холодом, оставшимся за окнами.

Но иногда вместо наших привычных разговоров мы рисовали — прямо руками, без кистей. Это была идея Ланы. Она как-то вычитала в книге или где-то в интернете, что это помогает справиться с психологическими проблемами.

— Знаешь, когда ты рисуешь руками, — рассказывала Лана в один из таких вечеров, когда наши пальцы соскальзывали по холсту, оставляя цветные мазки, — это активирует оба полушария мозга. Правое — творческое, интуитивное, а левое — аналитическое. Такой процесс помогает раскрыть твои эмоции через движение и цвета, даже если ты этого не осознаешь. Это как вырывание всего, что скрыто внутри, наружу, без фильтров и контроля.

Я смотрела на свои руки, покрытые краской, как если бы они сами знали, что делать, не нуждаясь в указаниях. Краска текла, смешивалась, оставляя следы, а я чувствовала, как внутри что-то меняется.

— Ты не просто рисуешь, — продолжала Лана, — ты позволяешь себе выразить то, что словами не получается сказать. Через эти движения твои эмоции становятся видимыми. Это как подсознательная терапия, когда ты начинаешь понимать то, что раньше было скрыто от тебя самой.

Я кивнула, погруженная в процесс. Руки двигаются сами по себе, оставляя на холсте что-то неуловимое, но важное. Это было как освобождение. И я в это время много разговаривала. А Лана внимательно слушала, никогда не перебивала.

Я часто рассказывала ей про мою маму во время таких занятий. Как только наши пальцы касались холста, я начинала говорить.

— Знаешь, — начинала я тихо, — моя мама всегда говорила, что у меня будет светлое будущее. Она верила в меня. Она была моей опорой, — говорила я, улыбаясь своим воспоминаниям. — Она всегда говорила, что я сильная, хотя я никогда так не чувствовала себя после ее ухода…

Я могла часами рассказывать о маме. Лана молча слушала, продолжая рисовать рядом. В такие моменты я чувствовала, что все мои слова, все чувства находят место — не только в разговоре, но и в наших рисунках, будто краска помогала мне разгрузить все, что я носила внутри.

Однажды я решилась рассказать Лане про тот странный сон, который видела в бреду, когда была тяжело больна. Я ожидала ее обычной иронии, привычной для нее насмешки или хотя бы комментария, что это просто игра разума. Но, к моему удивлению, Лана не стала высмеивать мои слова. Она только молча слушала, ее взгляд был внимателен, а уголки губ чуть приподнялись в едва заметной, сдержанной улыбке — не насмешке, а скорее теплой, умиленной улыбке, как если бы она видела во мне что-то родное и трогательное.

Эта улыбка не была знаком высокомерия, скорее она будто давала понять, что все, что я говорю, для нее имеет смысл.

— Как жаль, что ты не знала мою маму. Она бы тебе понравилась, вы с ней похожи, — вздохнула я, глядя на Лану, — Такая же красивая и добрая.

Лана фыркнула, улыбнувшись, но в ее взгляде было что-то смущенное, будто мои слова вызвали у нее противоречивые чувства.

— Добрая? — Лана засмеялась. — Ты меня не знаешь совсем. Я далеко не добрая.

— Еще какая добрая, — настаивала я. — У тебя чистое сердце, ты — настоящая… и я понимаю, почему Олег тебя так сильно любит.

Я осеклась, почувствовав, как затронула запретную тему. С Ланой мы часто говорили о моем прошлом, но ее жизнь оставалась загадкой. Она никогда по-настоящему не делилась своими историями, словно ее прошлое было скрыто за непроницаемой завесой.

Но неожиданно она начала рассказывать.

— Мы с ним познакомились здесь, — Лана посмотрела мне прямо в глаза, и ее лицо смягчилось, на нем заиграла теплая улыбка. — Я сразу заметила, как он смотрел на меня. И я тоже его заметила… Знаешь, увидела — и все, сердце екнуло. Это он. А я ведь раньше в любовь с первого взгляда не верила. Да и вообще в любовь не верила, пока не встретила Олега.

— А как он относится к тому, что ты… ну, спишь с Лазаревым? — Я долго собиралась с духом, прежде чем задать этот вопрос, который мучил меня уже не один день.

Лана мгновенно изменилась, ее лицо стало строгим.

— А ты как думаешь? — холодно спросила она.

— Ну, подозреваю, что его это не устраивает…

— Правильно подозреваешь. Он зол, расстроен, это выводит его из себя, — Лана говорила с ледяным спокойствием, которое вдруг напомнило мне, что она далеко не так проста, как кажется. — Но что мы можем сделать? Лазарев здесь царь и бог. Одного его слова достаточно, чтобы вышвырнуть меня отсюда…

— Ну и пусть вышвырнет! Тогда ты сможешь быть с Олегом. Разве не этого ты хочешь?

Лана вздохнула, ее руки были все еще в краске, и она весело мазнула мне нос.

— Какая же ты глупенькая, Даша, — сказала она с ласковой улыбкой. — Я завишу от Лазарева. Он меня купил.

— Как это "купил"? — Я почувствовала, как внутри все сжалось.

— Потом расскажу, это долгая история, — отмахнулась Лана.

— И что, ты его пленница? Должна быть с ним против воли?

Лана слегка улыбнулась, но ее глаза потемнели.

— Ну, есть и положительные моменты, — ее улыбка была горькой. — Я могу покупать себе лекарства.

— Это не лекарства, это медленный яд! Ты себя травишь, называя это лечением! Ты даже не знаешь, что с тобой на самом деле! Почему ты не идешь к врачу?! — Я не сдержала раздражения, мое сердце колотилось в груди. Лана всегда казалась мне умной, но в вопросах здоровья вела себя, как ребенок.

Ее взгляд тут же похолодел.

— Это не твое дело, Даша, — отрезала она. — Не лезь туда, куда тебя не просят.