Мне уже не больно

Давай же, просто дыши…

Я вспомнила, как Лана когда-то делала искусственное дыхание Кихрюше. Он тогда едва дышал, а Лана, с невероятной сосредоточенностью, надавливала на его грудную клетку, пытаясь вернуть его к жизни. Она, словно в безумной схватке со смертью, дышала в его приоткрытые губы снова и снова, пытаясь его спасти. Я помню, как ее руки уже дрожали от усталости, но она продолжала, отказываясь верить, что ее старания могли быть напрасны.

Эта картина вспыхнула в моей памяти так ясно, словно все это происходило прямо передо мной. Я словно видела Лану — ее лицо, исказившееся от боли и отчаяния, ее решительные, но ломкие движения, и этот темный, зловещий контраст — тело Кихрюши на грани жизни и смерти. Я не могла отделаться от этого образа, потому что сейчас она лежала передо мной точно так же, холодная и неподвижная.

Руки у меня дрожали, но я словно действовала автоматически. Я знала, что это бесполезно, но сердце отказывалось принимать реальность. Я положила ладони на ее грудь и начала давить. Неуклюже, неровно, будто каждое движение ломало меня изнутри. Ее кожа была холодной, как ледяная вода, а я чувствовала, как мои силы убывают с каждым надавливанием.

— Давай же, Лана, дыши… — я едва могла прошептать, слезы душили меня, мешая видеть, но я все равно продолжала. Я повторяла все, как Лана учила меня тогда: одно надавливание, потом вдох. И снова. И снова. Руки ныли от боли, как будто кости внутри рвались на части, но я не могла остановиться. Если я остановлюсь, это будет означать, что все кончено.

Но Лана не отвечала. Ее тело было неподвижно, как мраморная статуя, и каждая секунда безжизненной тишины давила на меня, словно лишала воздуха.

Я продолжала до тех пор, пока не рухнула на ее грудь, изнеможенная, сломленная. Моя голова покоилась на ее холодной груди, и я услышала лишь гул пустоты. Все было кончено.

— Прости… — шептала я сквозь слезы, крепко обняв ее, словно только это было в моих силах. Лана была холодной, но я все равно подтянула к нам большое махровое полотенце, которое лежало на стеллаже. Словно стараясь ее согреть, я укрыла ее, как делала раньше, когда она замерзала. Это был жест отчаяния — укрыть ее, чтобы она не мерзла, потому что мозг отказывался верить, что ей это не поможет.

Я снова прижалась к ней, крепче, чем раньше, как будто боялась, что если отпущу, то и мои последние силы уйдут вместе с ней. Я лежала рядом, ощущая ее холод и свою беспомощность. И внутри меня нарастал гул — невыносимый, тягучий, словно чужой голос, что врывался в мое сознание. Я пыталась его игнорировать, но он становился все громче. И вдруг я поняла, чей это голос.

Это был мой собственный крик.

Я не смогла остановить его. Слезы полились ручьем, и я уже не могла больше бороться. Все, что осталось — это тьма.

Мужские голоса. Женские. Шумные, рвущиеся в мозг. Бум! Бум! Бум! Снова и снова. Одни и те же слова. До боли знакомые. Счет идет, и они не умолкают. Тихо! Прошу, дайте тишины! Но… Нет. Не замолкают! Им нужно солнце. Оно мое! Не отдам! Один. Свет. Два. Темно. Три. Свет. Четыре. Опять темно. Пять… Счет бесконечен, напряжение растет. Свет — ослепляющий, как прожектор в лицо. Шесть. Темно. Свет. Видеть. Темнота — пустота. Семь. Ничего, кроме света. Восемь. И снова темно. Хочу солнце. Где мое солнце? Это подарок. Он обжигает.

Замолчите! Перекричать их. Надо перекричать. Не помогает. Счет идет. Дыхание сбивается. Кричать! Но рта нет. Что осталось? Ошибка. Вина. Наркоманка. Убил? Убил! Знал? Знал! Мог остановить? Мог! Но не сделал! А я? Должна была! Не смогла. Предала. Испугалась. Идти за солнцем. Осталась. Сбежать вместе. Я одна. Чудовище! Глупая! Заберу ее. Дашу. Лежать рядом? Чем она лучше меня? Бум! А-а! Больно! Не смей! Никогда больше! Это было? Было. Или нет? Когда? Тогда. Там. Или здесь? Снова. Они снова кричат. Голоса безумия.

Больше нет счета. Голоса заткнулись, словно кто-то выключил звук. Тишина настолько оглушительная, что мне казалось, будто в ней можно утонуть. Веки поднимаются с трудом, словно стали свинцовыми. Я едва могла разлепить их, а когда удалось, все перед глазами поплыло, как сквозь мутное стекло. Способность видеть казалась чем-то новым, сверхспособностью, которой я давно не владела.

Очертания предметов передо мной дрожали, словно искаженные летним зноем. Взгляд с трудом сфокусировался на пейзаже в рамке, висящем на стене, оклеенной приятными голубыми обоями. Какая-то нелепая, почти наивная картина среди всего этого хаоса. И вдруг — судорожный вдох рядом.

Я пыталась повернуть голову, но мышцы отказывались слушаться, как будто тело не было моим. Едва смогла повернуться в сторону источника звука.

— Ангелина? — мой голос был таким слабым, что я сама его едва узнала. Язык едва шевелился в пересохшем рту, горло саднило, как после долгого крика или плача.

Она посмотрела на меня. Ее лицо было напряженным, улыбка неискренней, вымученной. Как будто она хотела поддержать меня, но не знала как.

— Где Лана? — с трудом выдавила я, хотя сердце сжалось от страха услышать ответ.

Ангелина открыла рот, но ничего не сказала. Ее глаза растерянно моргнули несколько раз, словно она искала правильные слова или не знала, как их произнести. Она посмотрела куда-то вверх, будто надеясь найти поддержку в небесах, но я увидела, что рядом с ней стоял человек в белом халате. Мужчина со светлыми волосами и серыми глазами. Его лицо было бесстрастным, как будто он был частью этой бездушной комнаты, где горе и боль были обыденностью.

— Ее больше нет, — произнесла Ангелина чужим, дрожащим голосом, и сразу отвела глаза, словно не могла выдержать моего взгляда.

Я не почувствовала ничего. Абсолютная пустота. Сердце застыло, мысли исчезли. Только нижняя губа предательски затряслась, и я не могла остановить это дрожание. Воздух, когда я пыталась вдохнуть, рвался в легкие хриплыми, сипящими звуками, как будто каждая попытка дышать была слишком болезненной.

— Нет… — прошептала я едва слышно, но даже в этом слабом слове было больше вопроса, чем отрицания.

Ангелина продолжила, ее голос дрожал, словно она не была уверена в своих словах:

— Я принесла тебе шарф. Единственное, что осталось. Все остальное… сожгли.

Зашуршал пакет, и она осторожно положила свернутый шарф на подушку рядом со мной. В комнате стоял удушающий сладковатый запах кондиционера, которым пахло чистое, белоснежное белье. Но сквозь этот искусственный аромат я уловила знакомую мятную свежесть, и это заставило меня замереть. Я осторожно прикоснулась к теплому, мягкому шарфу щекой, и тут же уткнулась в него носом, надеясь найти в нем хотя бы крохотную частичку ее, что-то настоящее. Но вместо утешения во рту стало солоно от нахлынувших слез.

— Она бросила меня, Ангелина, — прошептала я, почти не веря собственным словам. — Она врала мне.

Я не ждала ответа, но Ангелина мягко произнесла:

— Дашенька, милая… Я знаю, как ты была ей дорога.

— Ну да, ну да, — горькая усмешка скользнула на моих губах, но внутри была лишь пустота.

Я заметила, как Ангелина колебалась, закусив губу, будто не знала, что сказать дальше. Это была совсем другая Ангелина, не та уверенная в себе, волевая женщина, которую я знала раньше. Теперь передо мной стояла раздавленная, изможденная тенью собственных проблем, усталая до смерти. Под ее глазами залегли темные круги, как следы долгих ночей без сна.

— Я все знаю, — ее голос был тихим, почти неслышным. — Она оставила тебе записку перед… тем, что случилось. Я нашла ее в твоем ежедневнике. Никто, кроме меня, о ней не знает.

Мои глаза широко распахнулись. Сердце болезненно сжалось от смеси надежды и страха. Она оставила записку? Для меня?

— Я хочу ее увидеть… — выдавила я, не в силах терпеть это ожидание.

Ангелина кивнула, но взгляд ее остался напряженным, как будто что-то останавливало ее.

— Конечно… Как только тебе станет лучше. Ты три месяца сидишь здесь, глядя в одну точку, не замечая ничего вокруг. Я обещаю, как только доктор разрешит, я отдам ее тебе.

Три месяца. Эти слова ударили меня словно ледяная волна. Я не могла поверить, что прошло столько времени. Все это время я… ничего не видела, ничего не чувствовала. Мир вокруг меня рухнул, а я просто потерялась в этой тьме.

Я посмотрела на врача, ожидая подвоха. Но он несколько раз кивнул, подтверждая слова Ангелины.

— Для тебя главное — быстрее поправиться, — спокойно добавил он, словно подчеркивая необходимость времени для восстановления.

Я почувствовала мимолетное ледяное прикосновение ее руки к моей, прежде чем Ангелина резко поднялась и вышла. Доктор последовал за ней, оставив меня одну в этом странном, казалось бы, безжизненном пространстве.

Палата напоминала гостиничный номер — уютная, но все же чужая. У окна, завешенного римской шторой бежевого цвета, стоял светлый стол с мягким стулом, а напротив него — большой шкаф с открытыми полками, на которых беспорядочно расставлены книги и декоративные безделушки.

Все это придавало комнате какой-то искусственный уют, как будто созданный для того, чтобы внушить чувство безопасности. Но над всем этим миром царил черный глаз камеры, высоко под потолком. И еще одна дверь в углу… Я почти уверена, что это ванная, и молюсь, чтобы камера туда не заглядывала.