Мне уже не больно

Не тебя крысы ели заживо!

Воспоминания накрыли ледяной волной. Я вспомнила, как запустила шахматную доску в стену, как фигуры летели в разные стороны, разбивая все на своем пути. Вадим пытался что-то сказать, но я уже кричала, сорванным голосом обвиняя его:

— Ты ничего не понимаешь! Ты не можешь мне помочь! Ты не был в том подвале! Не тебя насиловали и резали! Не тебя крысы ели заживо! Что ты вообще знаешь?! — Я тогда схватила его телефон и швырнула об пол, срываясь в дикий крик. — Возьми свои книжки по психологии и подотрись ими!

Я зажмурила глаза до боли, спрятала лицо в ладонях:

— Ох, что ж я натворила! Ясен пень, почему он отказался продолжать работу со мной. Любой нормальный человек отказался бы!

— Не переживай, это не он отказался. Лазарев его выгнал. Орал так, что стены тряслись, и большей частью на русском, знаешь, каком, — Лана усмехнулась.

— А Вадим? — я отняла руки от лица, пытаясь скрыть дрожь в голосе, и прикусила губу.

— Как всегда. Невозмутимый, истинный инопланетянин. Уходя, сунул мне визитку. Не думаю, что впечатлила его настолько, чтобы он жаждал встречи со мной.

— Позвони ему, пожалуйста, — я схватила Лану за руку. — Скажи ему, что я не хотела его обидеть. Это все случайно получилось.

— Ладно-ладно, только отпусти, — Лана выдернула пальцы из моей хватки. — Ты ведешь себя, как психованная, знаешь?

Я отодвинулась подальше и отвернулась, чтобы не видеть ее надоевшее лицо. Лана хмыкнула:

— Ну, хватит уже дуться. Кто такие "они"? Ты ведь кричала, что они придут за тобой.

— Не скажу, — я уткнулась в стену, укрываясь в теплом, спокойном безразличии от действия психотропов.

— Как хочешь. Может, музыку послушаем? — Лана встал, явно собираясь за наушниками. Придется слушать, от нее так просто не отделаешься.

Она сдержала свое слово и позвонила Вадиму. Оказалось, Лазарев умолчал о том, что я полгода провела в психушке, сказав лишь, что у его подопечной начались неврозы и бессонница.

— Он кое-что передал тебе. Два слова: нарисуй и уничтожь. Ничего не пояснил, мол, сама поймешь. Это о них, да? — Лана прищурилась, словно пыталась прочитать что-то на моем лице. Ждала правды. Но так и не дождалась, отведя взгляд и погружаясь в разглядывание узора на обоях. Прости, Лана, но даже ты никогда не узнаешь, что произошло со мной. Если бы ты узнала — то не сидела бы здесь. Ты бы просто брезговала мной.

— Он не злится на меня? — спросила я, ощущая, как голос дрожит.

Лана молчала, словно не слышала, потом, наконец, повернулась и покачала головой.

— Мне кажется, он злится только на Лазарева. Но не за то, что он его выставил, а за то, что он не понимает, насколько тебе нужна настоящая помощь.

Я не хотела делиться своими мыслями с Ланой. Что бы она ни сказала или ни спросила, все казалось пустым и бессмысленным. Как только она начала увещевать меня, я, собрав все силы, выгнала ее, хотя Лана упорно не желала оставлять меня одну. Оставшись в тишине, я почувствовала себя гораздо лучше. Слова Вадима начали звучать громче, чем когда-либо.

Он хотел, чтобы я вспомнила то, что я так отчаянно пыталась упрятать в самые глубины своей памяти. То, что каждую ночь прорывалось в кошмарах, заставляя снова и снова переживать тот ужас. Каждая ночь была возвращением в тот подвал, где я заново испытывала все моменты той страшной ночи. Я видела себя со стороны, словно чужой, беспомощный наблюдатель, но вся боль и страх были такими же реальными, как тогда. Я просыпалась, задыхаясь от собственных криков, вся мокрая от пота, сердце стучало так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

А потом наступало облегчение. Всего лишь сон. Я всегда хваталась за это мысль, словно за спасительную соломинку. Но лица… Их лица. Они всегда возвращались ко мне — размытые, безликие пятна, которые каждый раз накладывались на мужчин, которых я встречала. В каждом незнакомце, любом мужчине среднего возраста я видела своего насильника. Эти «пятна» никогда не исчезали полностью, они жили во мне, оставляя мне лишь хрупкую надежду на то, что я смогу снова стать нормальной. Но нормальной я не была. Я шарахалась от всех, боясь вновь встретиться с этими монстрами.

Вадим был прав. Я должна перестать бояться. Я должна вспомнить их — каждого. Их имена, их лица. Я должна снова, хотя бы в своем воображении, встретить их и, возможно, нарисовать. Увидеть их, пусть даже на бумаге, взглянуть им в глаза. Может, тогда я перестану быть пленницей прошлого, смогу вырваться из этого бесконечного круга страха.

Нужно было сесть за мольберт, достать краски и сделать то, чего я так боялась. Нарисовать своих демонов, чтобы уничтожить их раз и навсегда.

Сначала на бумаге возник зрачок — черный, острый, словно вглядывающийся прямо в душу. Потом, как капюшон, над ним нависло веко, создавая тень. Я тщательно очертила внутренний уголок глаза, затем внешний. Следом появился второй глаз — такие же темные, как первый, бесстрастные, но наполненные чем-то пугающим. Эти глаза были знакомы мне до боли. Не осталось сомнений — лист бумаги начал внимательно смотреть на меня взглядом Минхо, азиата, которого я так боялась вспомнить.

Я провела по листу еще несколько линий, и через пару часов на листе проступили черты его лица. Нос — небольшой, но широкий, с раздувшимися ноздрями, как у хищника, что вот-вот собирается напасть. Линия губ давалась сложнее всего. Я несколько раз меняла ее, правя форму, но ни одна не вызывала у меня того ощущения, которое нужно было поймать. Никакой вариант не казался правильным — это не были просто губы, это была жестокость, скрытая в каждой их складке. Но как ее передать? В конце концов, я плюнула на попытки и оставила эту деталь недоработанной, сосредоточившись на жестком темном «ежике» волос, плотно прижатых к голове, и ушей, которые будто бы навсегда запомнились мне в мельчайших подробностях.

Я смотрела на лицо, появившееся на бумаге, и приписала внизу имя — Минхо, азиат. Это было первое из лиц, которое я решила вытащить из своих кошмаров и запечатлеть. Три дня ушло на то, чтобы портрет получился хотя бы немного похожим. Я не выходила из комнаты, отрезав себя от всего внешнего мира. Еду мне приносила прислуга, и я бездумно ковыряла в тарелке, продолжая рисовать.

Лазарев несколько раз заглядывал ко мне в комнату. Наверное, чтобы убедиться, что я действительно еще живая и не растворяюсь в этих рисунках так же, как растворяюсь в своих воспоминаниях.

— Ну и рожа, — заявил Лана, заглянув ко мне в комнату и заметив рисунок, который я не успела снять с планшета. Его лицо перекосилось от удивления. — Как со стенда "Их разыскивает полиция". С тобой точно все в порядке? Феля волнуется.

— Пусть не переживает. Все хорошо, — ответила я на автомате, стараясь не смотреть на рисунок, который буквально прожигал мне спину своим взглядом.

"Настолько, насколько может быть…" — промелькнуло в голове.

Я поспешно сняла рисунок с рамки и сунула его в ящик стола. Пальцы дрожали, как будто пытались избавиться от чего-то слишком реального.

Витька я рисовала по памяти, словно погружаясь в бесконечный туман воспоминаний. Овал лица и его длинная челка несколько дней мучительно "висели" на листе, напоминая о незавершенности. Я сидела, всматриваясь в рисунок до боли в глазах, как будто надеялась, что нужные черты всплывут сами собой. Иногда закрывала глаза, пытаясь расслабиться, думая, что так легче вспомнить его лицо, но пустота не заполнялась. В отчаянии, я стала рисовать наугад — неправильные, далекие от реальности черты. Но внезапно, словно что-то замкнуло в сознании, ко мне пришло озарение. Ластик заработал на максимальной скорости — и вот уже из мутных штрихов рождаются его капризные тонкие губы, слегка искривленный нос и аккуратные, будто выщипанные, брови.

С Вованом вышло куда сложнее. Его образ, словно тяжелый призрак, прочно засел в памяти, но детали упорно отказывались складываться в целостный образ. Я помнила его толстую шею, жирную и короткую, как у хряка. Пухлое, покрытое потом лицо с заплывшими маленькими глазками. Крупный, мясистый нос и бритый затылок. Все это было в голове, но никак не поддавалось на бумаге. Я потратила на него часы, вымучивая каждый штрих, словно вытягивая из себя его образ по крупицам.

Кучерявый вышел легче и быстрее. Я отчетливо вспомнила его темные, непослушные вихры и большой нос картошкой, который врезался в память. Его оплывший подбородок, немного косивший правый глаз, толстые губы — все это я запечатлела на бумаге почти без заминок, будто его образ ждал момента, чтобы вырваться наружу.

"Кто откупорит бутылочку?" — его громкий, мерзкий смех эхом раздался в голове, как раскат грома, который невозможно заглушить. Штопор, мать твою. Они же сами говорили это с такой небрежной жестокостью, словно обсуждали вечерний ужин.

— Чтоб ты сдох! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, ярость накатила, как волна. Я с силой вонзила грифель карандаша в его нарисованную рожу, как если бы это была настоящая плоть. — Чтоб ты сдох! — еще один удар, карандаш будто становился продолжением моей руки, моего гнева. — Чтоб ты сдох!

С каждым тычком мне казалось, что я ощущаю его сопротивление, как будто этот кусок бумаги мог почувствовать боль. Но это было иллюзией — они все еще на свободе.

Я почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд, и вздрогнула, словно меня застали за чем-то постыдным. Лазарев стоял в дверях. Как давно? Что он успел услышать?

— Можно войти? — спросил он.

Я кивнула. Попыталась прикрыть рукой рисунок, но поняла, насколько глупо выглядел этот жест. Лазарев усмехнулся:

— Красиво нарисовано. Но лицо очень неприятное. Знакомый, наверное?

— Да. Знакомый.

«Лучше бы не знакомились. Никогда», — с досадой и горечью подумала я.