Мне уже не больно

Моя жизнь — дерьмовое реалити-шоу

Все это напоминало реалити-шоу — жизнь под пристальным взором чужих людей. Я пошевелила плечами, пытаясь приподняться на кровати. Лежать было невыносимо, спина ломила, как после долгого сна. Я пошевелила руками, но они были тяжелыми, как камни, а внутренние стороны рук покрывали синяки, яркие пятна всех возможных оттенков: от синего до желтого. "Очень нарядно", — подумала я с горечью.

Мои мысли были прерваны скрипом двери. Я подняла глаза и увидела девушку в коротком розовом медицинском халате. Она осторожно протискивалась в дверь, балансируя с большим подносом, на котором были тарелка и стакан. Ее движение было неловким, но когда она наконец поставила поднос на стол, то с облегчением выдохнула. Поймав мой взгляд, она покраснела и смущенно улыбнулась.

— Вы не подумайте ничего такого, — поспешно проговорила она, слегка задыхаясь от волнения. — У меня достаточно опыта, просто с подносами не всегда везет. Давайте помогу вам.

Она подошла ко мне и, подняв подушку, помогла устроиться более удобно. Ее движения были удивительно ловкими и умелыми, несмотря на то, как она нервничала.

— Сегодня у нас суп-пюре, очень вкусный, — радостно добавила она.

— Я не хочу, — сухо ответила я. — Спасибо.

Но она будто не слышала. Придвинула стул ближе к кровати, взяла супницу и ложку, явно намереваясь меня покормить.

— У вас могут быть неприятные ощущения в горле после зонда. Доктор сказал, что нужно обязательно поесть, чтобы быстрее поправиться, — мягко улыбаясь, продолжала она, а затем, понизив голос до шепота, добавила: — Пожалуйста, съешьте хоть немного, — ее взгляд на мгновение метнулся к камере. — Меня лишат премии, если не будете есть. Хоть пару ложек.

Она замерла, держа ложку у моего рта, и только ее грудь, туго обтянутая розовой тканью, размеренно поднималась и опускалась. Ее голубые глаза смотрели на меня так умоляюще, словно передо мной стоял ребенок, просящий о воздушном шарике. Я вздохнула и смирилась.

— Ладно. Пару ложек, — нехотя согласилась я.

Ее лицо сразу озарилось улыбкой, будто я сказала что-то невероятно приятное. Она поднесла ложку ко рту, и я неохотно втянула в себя беловатую густую массу. Грибной суп со сливками, как она сказала. На вкус был далеко не шедевр, но проглотить можно.

— В первое время вам нужно будет есть с моей помощью, — добавила она, наблюдая, как я справляюсь с ложкой. — Как только окрепнете, сможете есть сами.

Несколько ложек я осилила, после чего откинулась на подушку и закрыла глаза. Суп был слишком тяжелым, и мне не хотелось продолжать, но девушка не отступала.

— Ну еще немного. Нельзя оставлять, наши повара могут обидеться, — с улыбкой произнесла она, и в ее голосе была легкая ирония.

Я приоткрыла глаза и ответила ей слабо:

— Можете доесть сами, чтобы повара не обижались.

Ожидая смущения, я взглянула на нее, но она продолжала доброжелательно улыбаться, явно не собираясь смущаться.

— Меня Маша зовут. Простите, забыла представиться, — добавила она, все еще с той же доброй улыбкой. — Может, компотик?

— Чуть позже…

— Хорошо. Компотик можете сами выпить. Я пойду? — спросила она, вставая с места. — Если что-то понадобится, на стене кнопка. Нажмете — кто-нибудь из девочек сразу придет. Я зайду чуть позже, принесу лекарства.

Маша убрала супницу на поднос и уже собралась уходить, а я лишь кивнула, чувствуя, как опустошение все больше захватывает меня.

Я замялась. Если бы Маша была суровой, строгой медсестрой, мне, возможно, было бы легче озвучить свою просьбу.

— Постойте… — я остановила ее, чувствуя, как слова застревают в горле. — Вы могли бы помочь мне дойти до той двери?

— Так я вам утку принесу! — с готовностью предложила она, словно это был единственно правильный выход из ситуации.

— Нет… — я быстро покачала головой.

— Три месяца носила, вы вроде не возражали, — пожала плечами Маша, как будто это было самое обычное дело.

— Ох, черт! — я прикрыла лицо ладонью, чувствуя, как стыд накатывает волной.

— В этом нет ничего страшного, — мягко продолжила она, явно не понимая, почему я так реагирую. — Вам не должно быть неудобно, все нормально.

"Нормально? Ага, расскажи это мне," — подумала я, но вместо этого выдохнула и решилась:

— Маша, помогите мне встать.

Она на мгновение замерла, явно колеблясь.

— Я не уверена, что это хорошая идея. Мы, конечно, все это время делали вам массаж, чтобы мышцы не атрофировались, но нет гарантии, что вы сможете подняться.

Несмотря на свои сомнения, она подошла ко мне и помогла откинуть в сторону легкое одеяло. Я спустила ноги на пол и почувствовала холод, пробежавший по ступням. На мне были серые домашние штаны, и я искренне обрадовалась этому. Без них было бы слишком неловко.

Ноги оказались слабыми, будто они уже не принадлежали мне. Они подводили, не держали мой вес, и я буквально завалилась на хрупкую Машу. Как она умудрилась меня не уронить, было загадкой, но каким-то чудом мы доковыляли до двери. Наверное, проще было согласиться на утку и не мучить ни себя, ни бедную девушку.

Когда Маша открыла дверь, она намеревалась войти следом.

— Нет уж, тут я сама справлюсь, — настойчиво сказала я, стараясь удержать хоть каплю самостоятельности.

— Уверены? Если что-то пойдет не так, зовите, — она посмотрела на меня с легким сомнением, но отступила.

Наконец, я осталась одна. Но камера на потолке не оставляла меня в покое, неумолимо следя за каждым движением.

— Отлично, додумались повесить камеру здесь. Извращенцы, — пробормотала я, глядя в холодный черный глаз.

Санузел выглядел довольно прилично, явно не дешево: аккуратная душевая кабина, полочки с шампунем, зубной пастой, запакованной щеткой. На раковине стоял дозатор с жидким мылом. Я поймала свое отражение в зеркале и застыла на месте.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Лицо, исхудавшее до костей, с отросшими, засаленными волосами, запавшими глазами. Это была я, но и не я одновременно. Я не могла узнать себя в этом отражении, и это пугало. Внутри все сжалось от боли, и на секунду захотелось разбить это зеркало, чтобы не видеть больше этого лица.

На обратном пути мы с Машей дошли до кровати гораздо быстрее. Она, кажется, уже привыкла к моим капризам.

— Чуть не забыла, — остановилась она уже у дверей. — Если захотите, чтобы вам почитали, скажите мне или другой сиделке. У нас хорошая библиотека. А еще можно слушать музыку. Классика разрешена любая. Другую музыку — только по согласованию с лечащим врачом. У нас есть специальные записи для релаксации.

— А рисовать можно? — спросила я, внезапно почувствовав острое желание чем-то занять руки, уйти от этой бесконечной тишины и мыслей.

— Если доктор разрешит, — она улыбнулась в последний раз и вышла, оставив меня в полном одиночестве.

Комната снова погрузилась в тишину, но на этот раз она была тяжелой, давящей. Мое сознание, словно машина, работающая на износ, не хотело останавливаться, мысли беспорядочно кружились, пока я лежала, глядя в потолок.

Доктор не стал возражать против моего желания рисовать, лишь шутливо сказал, что если я обещаю не тыкать никому в глаз карандашом, то к вечеру мне принесут все необходимое. Я кивнула, чувствуя странное облегчение, что хотя бы это позволено.

Не успело стемнеть, как на столе уже лежала коробка с карандашами и скетчбук. Маша за день забегала несколько раз — то приносила таблетки, с заботой их подавая, то пыталась впихнуть в меня творожную «запеканочку с джемиком», которая выглядела настолько аппетитно, насколько в таких местах это возможно.

Она, конечно, была настойчива. Пару ложек я все же проглотила, просто чтобы ее не расстраивать. После этого попросила подать альбом и простой карандаш. Маша догадливо передала мне еще и ластик. Я заметила короткую борьбу на ее лице: любопытство против тактичности. Тактичность, к счастью, победила, и она, с легким сожалением в глазах, удалилась.

Я вертела скетчбук в руках, не решаясь открыть его. В голове крутилась мысль: какая же странная это больница. Здесь все казалось слишком правильным, слишком ухоженным. Персонал вышколенно-вежлив, почти заботлив. Кормят так, будто стараются на убой, а что самое странное — они действительно считают, что это вкусно. Книжечки на полках, статуэтки, картины… Как говорила Маша, есть даже библиотека, спортзал, бильярдная и бассейн. Это место — убежище для тех, кто "прячется от суеты". Ее слова.

Я только задумалась: почему эти «известные люди», как она их называла, не прячутся в обычных больницах, где стены облуплены и грязны, где санитары напоминают тюремных надзирателей? Туда уж точно суета не проникнет. Там правит безысходность.

Наконец, я решилась открыть скетчбук. Глянцевая серая обложка откинулась в сторону, обнажая чистый, слегка желтоватый лист бумаги. Я взяла карандаш в руку, но линии, которые вырисовывались, были бессмысленными, кривыми. Рука мелко дрожала, вероятно, из-за лекарств. Ни о каком шедевре и речи быть не могло, но это не имело значения. Мне сейчас вообще мало что было важно.

Рядом со мной лежал шарф — последний предмет, связанный с Ланой, человеком, который был ближе всего мне в этом мире. Но внутри не было боли, словно все вымерзло, окаменело. Вдруг я осознала, что не чувствую ничего. Как будто в один момент все, что я когда-то ощущала по отношению к Лане, просто исчезло. Я попыталась вспомнить ее лицо, ее улыбку, но это казалось неуловимым, как тень в тумане. Страх пронзил меня: что, если я однажды забуду ее полностью? Что, если от нее ничего не останется? Только пустота.

Я вдруг заметила, что, пока размышляла, сгрызла до мяса ноготь на большом пальце. Боль пришла внезапно, пульсирующая, резкая. Я зашипела от боли, пытаясь избавиться от этого назойливого ощущения.