Мне уже не больно

Меня это вполне устраивало

Ноябрь и декабрь пролетели незаметно. Я почти не выходила на улицу, да и не тянуло. Снег за окном раздражал — от этого белого простора у меня начинали болеть глаза, словно этот безмолвный холод прокрадывался в меня.

Маша и Авелина Самуиловна все так же приходили читать мне книги, только Маша часто захлопывала книгу на середине, и вместо сюжета начинала рассказывать о своих парнях. За это время их успело смениться трое, и каждая новая история вытесняла предыдущую. Она не вдавалась в подробности прошлых отношений, и меня это вполне устраивало.

Я сразу предупредила ее, что из меня плохой советчик. Поэтому, когда она спрашивала, как поступить с очередным ухажером, чаще всего слышала от меня только «решай сама». Ей не нужны были мои ответы — ей просто хотелось выговориться, и я это понимала. Ее болтливость каким-то странным образом дополняла мое молчание. Маша говорила, я слушала. Мы даже перешли на «ты», и между нами завязалось нечто, похожее на дружбу, хоть и странное по своей сути.

Ангелина стала приходить чаще — каждый выходной. Она всегда выглядела напряженной, часто кусала губы и долго смотрела в окно, избегая прямого разговора. Но мне нечего было ей сказать. Я отворачивалась к стене, гладя пальцами шарф, который был единственным, что удерживало меня на этой стороне реальности.

Ангелина сидела молча, а потом уходила, оставляя на столе апельсины. Я всегда отдавала их Маше. Мне они казались слишком яркими, слишком живыми на фоне всего остального.

Три раза в неделю днем ко мне приходила психолог — пухленькая женщина, похожая на сдобную булочку. Ее крупные родинки на шее и предплечьях напоминали изюм, и я каждый раз ловила себя на мысли, что если ткнуть пальцем в ее молочно-белую кожу, появится ямка, которая медленно исчезнет, как в бабушкином тесте. Она говорила что-то, я отвечала на автомате, но все мое внимание было сосредоточено на этих мыслях о булочках и изюме. Слова теряли смысл, казались далекими, не важными.

Новый год прошел мимо меня, как будто его и не было. В столовой, как говорили, устраивали представление для тех немногих, кто остался на праздники в лечебнице. Маша звала меня, но я отказалась. Мне не хотелось ни шума, ни фальшивого веселья, ни этих «праздничных» улыбок, которые не смогут пробить лед внутри. Маша, бедняжка, оказалась на дежурстве в новогоднюю ночь, и, чтобы хоть как-то скрасить ее, подарила мне маленького пластмассового снеговика. Он светился в темноте голубовато-фиолетовым светом, почти потусторонним. В ответ я нарисовала ей открытку в ретро-стиле. Это был наш тихий, безмолвный обмен — что-то от меня ей, и что-то от нее мне, без лишних слов и ожиданий.

Мой маленький, замкнутый мир, состоящий из четырех человек — двух сиделок, лечащего врача и психолога, был спокойным и уютным, насколько это вообще возможно. Но с приходом весны все начало меняться. Врач все чаще начал говорить о ремиссии, о том, что мне пора возвращаться к нормальной жизни.

«Пора домой», — повторял он это, как мантру. Сначала эти слова казались далекими, почти абсурдными. Но я слушала их уже спокойно, понимая, что не могу просидеть здесь до пенсии. Это было неизбежно. Рано или поздно Лазарев устанет платить за мое пребывание здесь. Все это — бессмысленная трата денег, которая ничего не приносила, кроме иллюзии откупа за то, что нельзя исправить.

Мне казалось, что он продержится до тех пор, пока не ощутит, что его совесть чиста, что он сделал все возможное, чтобы «спасти» меня. Но я знала, что этот момент рано или поздно наступит, и тогда двери лечебницы откроются, выпуская меня обратно в мир, от которого я все это время пряталась.

На свежем весеннем воздухе мысли текли легче. Здесь, за высоким кирпичным забором, скрывающим лечебницу от любопытных глаз, я чувствовала себя свободнее, чем когда-либо у Лазарева. Но чем сильнее ощущение свободы, тем острее становилась боль от неизбежности возвращения к нему.

Последний разговор с Ангелиной расставил все на свои места. Она появилась совершенно неожиданно, идя по аллее в легком синем плаще и розовом шелковом шарфе, который был небрежно повязан вокруг шеи. Судя по тому, как уверенно она направлялась ко мне, ее предупредили, где меня искать.

Маша, заметив ее первой, тут же перестала весело рассказывать о своем новом женихе и напряглась. Ангелина подошла к нам и в характерной для Лазарева манере попросила Машу оставить нас вдвоем.

— К сожалению, сегодня отмолчаться не выйдет, — Ангелина присела рядом на скамейку, ее тон был сухим, словно она заранее знала, что разговор будет тяжелым. — Ты ведь понимаешь, о чем мы будем говорить.

Я лишь пожала плечами.

— Прости меня, — сказала она, и ее голос неожиданно дрогнул.

— За что? За то, что не приехала тогда?

Ангелина сжала виски ладонями, пропустив пальцы в волосы, словно пытаясь удержать мысли, которые расползались по краям.

— За все… Я думала, так будет лучше. Я думала, что помогу тебе, а на самом деле чуть не погубила. Я виновата перед тобой, но не так, как ты думаешь. У меня была операция. Как только я увидела пропущенные вызовы, я поняла, что случилось что-то ужасное. Сразу примчалась к Феликсу, но было уже поздно.

— Какой смысл говорить об этом сейчас?

— Я хочу, чтобы ты знала, — ее голос прозвучал едва слышно.

— Мне уже все равно, — я отвернулась, уткнувшись взглядом в землю.

— Не будь хотя бы слишком строга к Фелюше. Ему было очень плохо. У него был инфаркт. Его едва спасли…

— Жаль, — с холодом в голосе отрезала я.

Ангелина судорожно выдохнула, стараясь держать эмоции под контролем.

— Я понимаю.

— Ничего вы не понимаете! — вспыхнула я. — Он убийца! Он знал, что Лана умирает, медленно и мучительно, и позволял ей уничтожать себя таблетками. Хотя мог настаивать на лечении, на операции! Мог оплатить ей операцию, ведь мог! А она страдала, терпела ужасные боли, но ему было плевать. Зачем ему была нужна Лана, если ее можно было заменить на кого-то другого, в любой момент?

Ангелина замерла, ее глаза наполнились растерянностью.

— Откуда ты это…?

— Знаю? Я слышала. Каждый раз. Только раньше мне казалось, что это был просто сон. Один и тот же каждую ночь.

Ангелина опустила голову, тяжело дыша.

— Пойми, каким бы он ни был, он мой брат. И он тебя любит. Он страдает, Даша. Я не прошу о взаимности, я знаю, что это невозможно. Но, пожалуйста, помоги ему. Он стареет, болен, любой новый сердечный приступ может стать для него последним. Подумай хотя бы о себе. Какие возможности откроются перед тобой. Он исполнит любое твое желание…

Ее голос затих, и она начала тихо всхлипывать, вытирая слезы пальцами. Я смотрела на нее с ледяным спокойствием.

— Единственное желание, которое у меня когда-либо было, теперь не исполнить никому, — я медленно произнесла, затем с вызовом добавила: — А что будет, если я откажусь? Меня снова отправят туда, откуда вытащили?

Ангелина покачала головой:

— Не знаю. Не думаю. Ты ведь официально его дочь. Он бы не смог так поступить с тобой.

— Тогда зачем все эти просьбы? — я резко обернулась к ней. — Все уже давно решено. Вам нужна не моя помощь, а покорность. Добровольность. Чтобы я думала, будто что-то может зависеть от меня. Браво, — я медленно похлопала в ладоши, не скрывая сарказма. — Ха-ха-ха. Как же забавно!

Ангелина сжалась под моими словами. Она опустила голову, словно не знала, что ответить. Потом молча поставила на колени свою бежевую лаковую сумку. Щелкнул замочек, и через секунду в моих руках оказался мой ежедневник.

Я возвращалась в дом Лазарева спустя две недели после того разговора с Ангелиной. Мы ехали в ее машине, и я сидела на переднем сидении, стараясь не думать о том, что ждет меня дальше. На заднем лежал ворох моих рисунков — мы с Машей вчера отклеивали их от стен и шкафа. Милая Маша прибежала на работу не в свою смену, чтобы проводить меня. Авелина Самуиловна помогла донести сумки, а потом, как всегда, по-медвежьи, прижала меня к своему мягкому телу, неохотно отпуская из своих объятий.

Когда она наконец выпустила меня, Маша подошла, стараясь сдержать слезы:

— Вот кому теперь я буду все рассказывать?

— Не переживай, — усмехнулась я, — найдешь какого-нибудь бедолагу. Желательно в бессознательном состоянии, чтобы точно не сбежал.

— Ну ты… — она не договорила и бросилась мне на шею, шмыгая носом в воротник моей куртки. А потом смотрела вслед удаляющейся машине, пока мы не скрылись из ее поля зрения.

В прошлый раз, когда я покидала лечебницу, в душе было ликование, будто я вырвалась на свободу. Теперь же сердце было тяжелым, словно я покидала родной дом, а не место, где меня держали в заточении.

Ангелина молчала, смотрела на дорогу и явно избегала встречаться со мной глазами. Я тоже не хотела видеть ее, поэтому отвернулась к окну, машинально вертя в руках свой старый ежедневник. Иногда мне казалось, что я чувствую ее тяжелый взгляд на себе, но проверять не собиралась. Не было желания.