Мне уже не больно

Зачем он это сделал со мной?

Его слова все еще звучали глухо, словно где-то на границе сознания, не достигая глубины. Я слышала их, но не чувствовала. Казалось, что они проникают в воздух, но не в мое сердце.

— Подвинься, — сказал он неожиданно и поднялся с пола. Медленно прилег рядом со мной на кровать, вмяв локоть в подушку и установив голову на кулак, как будто собирался остаться надолго. Его пальцы скользнули поверх покрывала, лаская мою руку. — Не бойся меня. Я тебя не обижу. Я хочу подарить тебе крылья.

Какое-то время он просто молча смотрел на меня, будто бы рассматривал что-то драгоценное. Я чувствовала его взгляд, как ожог, и хотелось отгородиться от него, спрятаться, закрыть веки, но мои глаза продолжали таращиться на него, словно не могли оторваться. Впервые я смотрела на него так внимательно, в деталях, изучая черты его лица, пытаясь понять, кто он на самом деле.

Если глаза Ланы были теплыми, медовыми, словно излучающими внутренний свет, то глаза Лазарева — холодные, серые, льдистые, как замерзшие лужи под зимним солнцем. Они находились под серебристыми, густыми бровями, сходящимися на переносице, придавая его лицу строгий и почти неприветливый вид. Лоб его пересекали несколько неглубоких морщин, но остальная кожа на лице оставалась гладкой, словно холодные эмоции удерживали время.

Щеки покрывала стальная щетина, которая, казалось, подчеркивала его возраст и серьезность. Обычно он был гладко выбрит, но, видимо, на этих выходных решил расслабиться, позволив себе такую небрежность. Губы его были тонкими, особенно верхняя, что придавало лицу жесткость и закрытость. Бабушка всегда говорила, что люди с такими губами скупые, и зимой у них снега не выпросишь. Эта мысль невольно вернулась ко мне, когда я смотрела на его тонкие, почти бесстрастные губы.

Волосы Лазарева были коротко стрижены, с аккуратным пробором сбоку, и серебряная проседь в них выделялась на фоне его суровой внешности. Все в его облике создавало ощущение холодности, как будто человек передо мной был замкнут в своих мыслях и чувствах, недоступных для других.

Но, вопреки всему, его прикосновения оказались не ледяными, а горячими, почти обжигающими.

Он потянулся ко мне, медленно приложил лоб к моему, а затем кончиком носа мягко коснулся моей щеки, словно глубоко вдыхая мой запах, будто принюхиваясь. Я чувствовала его дыхание на своей коже, горячее и сбивающееся. Его губы легко коснулись моих, на мгновение замерев в нерешительности. Но затем он мягко втянул мою нижнюю губу, слегка прижав ее своими губами, словно боясь, что я отстранюсь.

Моя голова резко дернулась в сторону, инстинктивно, пытаясь избежать дальнейших прикосновений. Он тут же легко коснулся моей щеки рукой, мягко погладив, как бы успокаивая.

— Не отталкивай меня, — прошептал он с чувством, почти умоляя. — Позволь мне касаться тебя. Столько месяцев я боролся с собой, глядя на тебя. Боялся потерять твое доверие, зная, что, если потеряю, уже никогда его не верну.

— А как же Лана? — сипло выдавила я, даже не осознавая до конца, зачем задала этот вопрос.

— Кто? — его лицо застыло в недоумении.

— Лана, — повторила я, словно имя это принадлежало кому-то далекому, почти незнакомому. Для меня она была Ланой и никем больше.

Он усмехнулся, и его лицо ожесточилось.

— Лана? — его голос стал холодным и пренебрежительным. — Лана как раз из тех, кто прогнется в любую позу ради чужой кредитки. Ей нет дела ни до чего, кроме выгоды.

— Неправда! — резко возразила я. — Она не такая!

— Ты не замечаешь ее недостатков, потому что душою чиста, — Лазарев смотрел на меня, как на нечто неземное. — Я бы очень хотел, чтобы твоя чистота благодатью небесной осенила мою душу. Не отвергай меня. Иначе погибну, — его голос был полон умоления, как будто я держала его жизнь в своих руках.

Он снова завладел моими губами, но на этот раз его поцелуи были куда более настойчивыми, требовательными. Я стиснула зубы, не позволяя ему продвинуться дальше, но его это, похоже, нисколько не смутило. Он, словно почувствовав сопротивление, мягко переключился на мою шею. Его губы коснулись чувствительной зоны за мочкой уха, и я невольно вздрогнула. Он продолжал спускаться ниже, оставляя след поцелуев на моей шее, а затем добрался до ключиц, прижимаясь к ним с той же навязчивой нежностью.

Каждое прикосновение напоминало мне о том, что я здесь, в этом моменте, но внутри словно нарастала паника, которую я не могла выразить.

Рука его в это время одним движением спустила мои домашние штаны и коснулась лобка.

— Не надо, — тихо взмолилась я, голос почти дрожал.

Лазарев не остановился, его дыхание тяжелое и горячее касалось моей кожи.

— Не бойся, — прошептал он, не поднимая головы. — Я ничего дурного не сделаю. Хочу лишь приласкать тебя.

Его слова звучали мягко, но каждый поцелуй ощущался как груз, что давил все сильнее. Я лежала неподвижно, чувствуя, как паника нарастает с каждым его движением, как все внутри сжимается.

Он ощупывал меня между ног, мягко сжимал там, прерывисто дыша в шею и уговаривая меня расслабиться. Видимо, не помогало.

Поэтому, оставив шею в покое, его голова сместилась ниже пупка.

Губы обхватили мою бусинку в кольцо и я ощутила нечто такое, что никогда ранее не ощущала.

Пара движений языком, и у меня закружилась голова и я почувствовала как по телу разливается тепло. Тогда Лазарев начал помогать ласкать меня еще и рукой.

Потом поднял глаза и перехватил мой взгляд. Язык его стал выписывать круги еще активнее, прошелся, виляя и вынуждая меня сходить с ума от невероятных ощущений.

Он прикрыл глаза и причмокнул губами. Будто напиток богов вкусил. Извращенец чертов. Потом он снова накрыл мое запретное местечко ртом, втягивая бусинку, создавая щеками вакуум, и я уже не могла думать связно. Пальцы, судорожно скрючившись, сминали простынь. Прикусывая губы, безуспешно пытался сдержать стоны.

Его язык был везде: танцевал там, выписывая пируэту. Только язык покидал ласкаемую зону, чтобы перейти к другой, ему на смену умело приходили пальцы.

На несколько мгновений Лазарев отвлекся, стукнул ящик прикроватной тумбочки. Теперь его пальцы заскользили гораздо мягче. Поглаживания сместились куда-то ниже. Палец прошелся между ножек и вдруг скользнул внутрь. Я сжалась и попыталась избавиться от него. Заметалась по подушке в протесте.

— Тише, тише. Так будет намного круче. Тебе понравится.

Губы его снова вернулись на место. Неприятные ощущения быстро сменились волной сладкой судороги, пробегающей по всему телу. Еще движение. Накрыла следующая волна. Пятки ерзали и молотили по бязи простыни. Пальцы на ступнях поджимались до боли. Я больше не могла терпеть эту пытку. Под последний, самый громкий стон, я ощутила первый в своей жизни оргазм.

Он снова потянулся к тумбочке, достал влажные салфетки, вытер руки, потом меня. Отшвырнул салфетки в сторону. И снова припал к моему запретному месту. Зарылся носом в прямо между ног.

— Ты так одуряюще пахнешь, — хрипло произнес он.

Действительно, извращенец.

Дотронувшись напоследок губами до моей дрожащей и судорожно пульсирующей бусинки, он вернулся на подушки.

— Спасибо тебе. Ты не представляешь, как я счастлив, — его глаза вглядывались в мои, словно он хотел увидеть там что-то, что подтвердило бы его иллюзию.

— Позволь мне снять с тебя футболку, — продолжил он, почти ласково, как будто это была просьба о чем-то малом. — Я хочу чувствовать твое тело. Хочу любоваться им.

Я пожала плечами, почти машинально, не найдя сил противиться. Это казалось бессмысленным, после всего, что уже произошло. Глупо было бы кричать: «Не трогайте меня! Оставьте все как есть!» когда уже было понятно, что сопротивление ничего не изменит.

Внутри все затихло, словно погасло. Он стянул с меня футболку, небрежно бросив ее на пол, хотя пытался положить на тумбочку. За ней последовал его джемпер. Штаны с меня он уже успел стащить, когда возился внизу. Сразу же он сгреб меня в свои объятия, прижимаясь всем телом, впечатываясь в меня с какой-то отчаянной силой. Его руки блуждали по всему моему телу, изучая, ощупывая, лаская каждый сантиметр.

Я же лежала неподвижно, как статуя, вытянув руки вдоль тела, словно отключившись от происходящего. Даже когда его губы начали выцеловать мое тело, покрывая поцелуями руки, грудь, живот, ноги — я не реагировала. Его прикосновения были везде, как будто не осталось ни одного места, которое бы он не затронул. Наконец, он устроился позади меня, терзая губами мою шею, плечи, спину, погружаясь все глубже в это болезненное, но для него, казалось, священное действие.

Я же все это время оставалась в той же неподвижной позе, словно моя душа была где-то далеко, а тело осталось здесь, в плену его прикосновений.

Руками Лазарев оглаживал мои ягодицы. Палец его подозрительно влажный скользнул между ними. Я еле сдержала стон боли. Мне никто и никогда не засовывал палец между ягодиц, я и не знала, что это может быть настолько больно!

Тем не менее мужчина продолжал орудовать внутри меня своим пальцем. Он мягко массировал, успокаивал. А потом я вскрикнула от резкой обжигающей боли.

— Потерпи немного. Сейчас все пройдет. Прости я не смог сдержаться. Если бы я не сделал это, просто сошел бы с ума. Прости, — горячо шептал в ухо. И снова поцелуи в шею. Размеренные толчки. И боль на грани удовольствия.

До рассвета я мучилась в жесткой хватке Лазарева. Стоило мне пошевелиться, попытаться отодвинуться, как он прижимал меня еще сильнее. Сзади пекло, ощущение липкости раздражало. Пойти бы в душ, смыть всю эту грязь, причем не только физическую. Но как?

Что думать о происшедшем, я не знала. Лане я не нужна. Зато нужна этому, оглушительно храпящему в ухо, причем, понятно для каких целей. Игры взрослых. Замечательно поиграли. В меня. Лана была права. Как же все это противно. А еще противнее от того, что вчера стонала от нахлынувшего удовольствия. Мерзко.

Почему он сделал это со мной? Как он посмел? И что он сделал… Меня насиловали, лишая девственности, а он пошел еще дальше… Он вошел туда, куда природой не предусмотрено входить. Кто я для него? Зачем он так со мной?