Мне уже не больно

Никогда больше так не делай

Почти весь день мы провели вместе, болтая, как в старые добрые времена. Вся обида на Лану вдруг показалась несущественной, когда замаячила реальная возможность того, что я могу ее больше не увидеть. Я рассказала ей вкратце, умолчав самые постыдные подробности, как прошла моя первая ночь в комнате Лазарева. В ответ получила подзатыльник, когда призналась, что собиралась выпрыгнуть из окна после нашей ссоры.

— Никогда больше так не делай. Особенно из-за такой ерунды. Даже если на тот момент она кажется огромной проблемой, — голос ее был строгим, но теплым.

— Думаешь, рукоприкладством можно убедить? — с усмешкой спросила я, потирая затылок. — Аргументы Лазарева оказались куда более железными, хотя он не сказал мне ни слова. И ручищами своими не махал, — я кивнула на решетки на окне.

— Он не плохой мужик… Где-то глубоко в душе, — задумчиво произнесла Лана, прикрывая глаза.

— Но все равно, я не хочу с ним спать, — почти шепотом выдохнула я, чувствуя нарастающее осознание, что это желание уже мало что значит.

— А с кем хочешь? — Лана хитро прищурилась, улыбнувшись насмешливо.

— Ни с кем не хочу, — огрызнулась я, отворачиваясь.

Лана неожиданно опустила взгляд и тихо, с горечью добавила:

— А я тоже не хочу с Лазаревым. Он извращенец. Каждый раз, когда я сплю с ним, я чувствую, что изменяю не только Олегу, но и самой себе. Своим идеалам, чувствам, своим представлениям о светлом и чистом. Он ведь меня тоже… Туда, сзади… У него фишка такая, любит, чтобы поуже было…

Ее слова повисли в воздухе, словно тяжелое облако. Мы обе молчали, чувствуя, как каждый из нас загнан в угол собственных обстоятельств.

Лазарев все чаще приглашал меня к себе по вечерам, якобы просто посмотреть телевизор. Не тот огромный, что висел на стене внизу, а скромную плазму в его спальне. Он сам устраивался на кровати, подложив под спину подушку, напяливал на нос очки, открывал ноутбук и погружался в работу. Перед этим кивал мне, указывая на место рядом с собой.

Мне приходилось ложиться под бок на смятую кровать, все еще хранившую запах недавнего секса, и смотреть в экран телевизора. Иногда он отрывался от ноутбука, чтобы прокомментировать происходящее на экране, не отрываясь при этом от работы. Я мямлила что-то в ответ — в основном невнятные междометия, на которых подобие диалога заканчивалось. В конце концов я засыпала, а среди ночи просыпалась от его раскатистого храпа. После этого сна уже не было — я лежала неподвижно, не решаясь уйти, зная, что он заметит и притянет обратно своей тяжелой рукой.

Утром, даже когда мне удавалось уснуть в своей комнате, он неизменно вытаскивал меня из постели и тащил завтракать. По его представлению, это, видимо, и была забота. Хотя для меня настоящей заботой было бы, если бы он дал мне просто выспаться. Но надо отдать ему должное: больше он ко мне не приставал, если не считать какого-то смазанного, скорее всего, по его мнению, отеческого поцелуя в щеку перед уходом.

Мне становилось все яснее — Лазарев всерьез взялся за меня. Он не спешил и действовал настойчиво. Нанял репетиторов, которые приезжали через день. Сказал, что это по настоянию Ангелины, которая, по его словам, прожужжала ему все уши, что мне необходимо доучиться.

Я понимала — он строит для меня клетку, замаскированную под заботу и якобы отцовскую опеку.

Лана с каждым днем становилась все мрачнее. Ее взгляд часто застывал на каком-то предмете, словно она проваливалась вглубь собственных мыслей, и только спустя время она "оттаивала", возвращаясь к жизни и ведя себя как обычно. Но я видела, что это только внешняя маска. В глубине души она, кажется, реально ощущала, что ее дни в этом доме почти сочтены. Лазарев уже не проявлял к ней того интереса, что раньше.

Я боялась, что ее страхи небеспочвенны, что ее вот-вот отправят куда-то, а еще больше я боялась, что она погрузится в глубокую депрессию. Поэтому я старалась проводить с ней как можно больше времени. Неважно было, о чем говорить, о чем молчать — просто быть рядом. Я приносила к ней учебники, пытаясь читать, но постоянно отвлекалась, чтобы посмотреть на нее. Бывало, я приходила к ней с ежедневником, ее подарком, и рисовала ее портреты. Я хотела запомнить ее, сохранить ее образ, если вдруг она окажется права, и я больше никогда не увижу ее.

Про побег я больше не заговаривала, хотя эта мысль терзала меня постоянно. Но, что толку? Лана не верила, и, как бы я ни хотела, ни убеждала ее, я видела, что она смирилась с возможной участью.

Больше всего мне нравилось лежать с ней на кровати, когда она слушала музыку. Ее глаза были закрыты, длинные пушистые ресницы бросали тени полумесяцами, а на губах блуждала слабая, едва уловимая улыбка. После своих чертовых таблеток она всегда была расслаблена.

Я сползала с подушки и укладывалась на ее грудь, прислушиваясь к равномерному стуку ее сердца. Этот ритм странно успокаивал меня, словно забирал всю тревогу, наполняя теплым, тихим спокойствием. Каждый стук напоминал мне, что, несмотря на все, Лана все еще рядом. Ее сердце билось, и пока я слышала этот звук, мне казалось, что все еще может быть хорошо.

“Я с тобой, сестренка, я всегда с тобой, пока бьются наши сердца…” — шептала я ей, хотя она не слышала, у нее были наушники.

Мой день рождения решили отмечать на реке. Вернее, Лазарев решил, а я промолчала, что было воспринято им как согласие. С нами ехал только Венский-старший, если не считать машины сопровождения. Младший к реке теперь относился весьма прохладно и благоразумно отказался.

Венский был за рулем, Лазарев сидел впереди, а мы с Ланой устроились на заднем сидении. Багажник был забит спиртным, какими-то замысловатыми закусками, приготовленными поваром Лазарева и аккуратно упакованными в разнокалиберные судочки. Еле нашли место для торта, который заказали в известной кондитерской.

Я всю дорогу смотрела в окно. Проносящиеся мимо поля, лесополосы, дома постепенно начинали вызывать у меня легкую тошноту. Облегчение пришло, когда машина наконец замедлилась и остановилась у забора.

— Зеленая ты какая-то, — обеспокоенно заметил Лазарев. — Сейчас открою дверь, приляжешь немного.

Я плюхнулась на диван, прикрыла глаза и попыталась успокоить внутренний дискомфорт. Остальные хлопотали вокруг, перетаскивали вещи, перекликались вполголоса. Из полусонного состояния меня вырвал телефонный звонок — Ангелина поздравляла меня с днем рождения. Ее голос был бойким и стандартно веселым, но когда я спросила, почему она не приехала, она замялась и неуверенно сослалась на работу. Я почти не сомневалась — просто не захотела.

Вечно валяться на диване не получилось — еда манила, да и спать больше не хотелось. Я пошла к беседке. Там уже был накрыт стол, судя по стопкам, празднование шло полным ходом. Меня встретили нестройным хором поздравлений под руководством Лазарева. Венский сунул в руку пластиковый стакан с белым вином, а все остальные поспешили чокнуться со мной стопками коньяка. В качестве закуски — лимон с сахаром и грецкими орехами.

Поздравляли по очереди. Венский был краток и деловит, сопроводив тост подарком — графическим планшетом. Лана выдала какие-то общие фразы, а Лазарев разразился пламенной речью.

— Была бы у меня родная дочь, я бы гордился, если бы она хоть немного походила на тебя, — произнес он с пафосом.

Я только успела схватить немного салата, когда Лазарев неожиданно начал торопить всех.

— Успеешь поесть потом, — сказал он, выхватывая тарелку из моих рук. — Нам пора.

— Куда? Зачем? — я удивленно оглянулась на остальных. Лана уже обматывала тарелку с бутербродами пищевой пленкой, а Венский складывал закуски обратно в сумку-холодильник.

— Увидишь. Я хочу подарить тебе особый подарок, — улыбнулся Лазарев, явно предвкушая что-то. — Уверен, тебе понравится.

Меня уже начинала раздражать перспектива снова трястись по ухабам в машине.

Правда, к моей радости, ехали недолго, от силы полчаса. Зарулили в открытые ворота с вывеской «Яхт-клуб "Надежда"». Припарковались на стоянке. Никогда раньше не был в яхт-клубах, поэтому с любопытством осматривался, пока остальные разгружали багажник.

Территорию окружал высокий металлический забор, метра три не меньше. Совсем скромная на его фоне будка охраны выпустила мужчину в камуфляже на перекур. Слева от нас выстроились ряды аккуратных эллингов, выполненных в едином стиле, а справа, среди сосен, виднелись бревенчатые коттеджи. Оттуда доносилась приглушенная музыка, перемешанная с аппетитным запахом шашлыка, который тут же напомнил мне, насколько я голоден. Живот свело, и слюна наполнила рот. Лана, нагруженная пакетами с едой, была моей единственной надеждой на скорый обед.

Мне тоже всучили какой-то небольшой пакет, явно исходя из принципа, что каждый должен нести свою ношу. Мы выстроились гуськом и двинулись по узкой, вымощенной серой плиткой дорожке, направляясь к реке.

На набережной уходили длинные пирсы с пришвартованными катерами и яхтами на любой вкус. Лазарев остановился, что-то обдумывая, а затем начал медленно прохаживаться по причалам, внимательно осматривая катера. Мы шли за ним, как тени, не понимая, чего он ищет. Вдруг он резко затормозил, и я едва не влетела в его спину.

— Как тебе вот этот катерок? — Лазарев пропустил меня вперед, указывая на бело-синий катер.

— Красивый, — честно ответила я, разглядывая судно.

Это был такой катер, какие обычно можно увидеть в глянцевых журналах: загорелые парни с идеальными телами и неестественно белыми улыбками, вместе с длинноногими моделями, катаются по лазурным водам океанов.

— Заметила, как называется? — вмешался Венский, отвлекая меня от фантазий.

На борту крупными белыми буквами было написано: «Дарья».

— Смекнешь, в чем сюрприз? — Венский хитро прищурился.

— Мы прокатимся на нем? — спросила я неуверенно.

— Обязательно, — улыбнулся Лазарев. — А что, если он теперь твой? Хотела бы себе такой?

Я пожала плечами:

— А что мне с ним делать?

Лазарев протянул мне какой-то документ.

— Сама решишь. Читай.