Мне уже не больно

Всего лишь фигуры из прошлого

Как в тумане, я добралась до дома, чувствуя, как внутри меня пульсирует пустота. Первое, что сделала, — достала все Пашины портреты. Их было слишком много, они занимали каждый уголок моего сознания. Взяв спички и металлический поднос — тот самый, на который бабушка всегда выкладывала пирожки, — я выложила на него все свои рисунки. На них были запечатлены моменты, которые я лелеяла в памяти, его улыбка, взгляд, те самые ямочки на щеках.

Рука дрожала, но я все же подожгла один из рисунков, наблюдая, как огонь медленно пожирает линии его лица, превращая их в пепел. Огонь плясал, уничтожая каждую деталь, каждое прикосновение карандаша, будто разрушая и то, что я чувствовала к нему.

"Все, кого я любила, превращаются в пепел," — пронеслось в голове, когда последний листок скрутился и упал на дно подноса, оставив после себя только серую золу.

Вадим, как обычно, задал свой вопрос, наблюдая за мной.

— Кто это? — он указал на две фигурки, стоящие поодаль от остальных.

— Альбина. Моя лучшая подруга. И Паша… мой друг, — слова давались тяжело, как будто их нужно было выталкивать из себя.

— Почему ты их так далеко поставила? — Вадим смотрел внимательно, будто знал, что в этом ответе скрывается что-то важное.

Я пожала плечами, пытаясь казаться безразличной, но голос предательски дрогнул.

— Альбина… Она бы теперь со мной не стала общаться. Ей бы это стало неинтересно. Она никогда не умела надолго привязываться. А Паша… — я замолчала, но Вадим ждал, не торопил. — Паша однажды подобрал щенка. Он был маленький, беспомощный, беспородный. Сначала он его носил с собой, хвастался перед всеми, как спас его… А потом, когда наигрался и понял, что это не престижно — просто выбросил, — на слове "выбросил" я почувствовала, как горло сдавливает злость. — Вот так и со мной. Наигрался, а потом заметил, что я тоже не подхожу. Непородная, — попыталась усмехнуться, но получилось натянуто.

— А ты этого не ожидала? — спросил Вадим тихо, будто касаясь раны, которую и так уже было больно трогать.

— Ожидала. Просто надеялась, что со мной будет по-другому, — прошептала я, едва удерживая слезы.

Рядом с Пашей — тем, кто когда-то занимал в моей жизни самое важное место, но потом внезапно исчез, словно его никогда не было, я поставила другую фигурку — свою тетю, родную сестру отца.

Как они были похожи, хотя и по-разному сломали мою жизнь. Паша высмеивал мою нищету, мою беспомощность, оставив меня с разорванным сердцем, а тетя — человек, который по идее должен был поддержать, — лишила меня последнего: нашего с бабушкой дома, отправив меня в ту самую пропасть, из которой было так трудно выбраться.

Эти две фигуры символизировали для меня одно и то же — боль, предательство и чувство безнадежности, которое возникает, когда люди, которым ты доверял больше всего, оставляют тебя ни с чем.

Рядом с бабушкой я поместила еще одну фигурку — врача, женщину, которая выкормила меня с рук, когда я была на грани, в реанимации. Она не была родной, но ее забота и участие сделали меня сильнее. Ей я была обязана тем, что вообще осталась жива. Она, как и бабушка, принадлежала к тем редким людям, которые вытягивали меня из тьмы.

Вадим сидел напротив, терпеливо ожидая, пока я расставляла все фигурки. Его глаза не торопили, они ждали, когда я сама продолжу. А я вспоминала, перебирая в памяти каждую из тех нитей, которые связывали меня с этими людьми.

Воспоминания о женщине-враче снова перенесли меня в те дни, когда я балансировала на грани жизни и смерти.

Я была в больнице. Открыв глаза, я почувствовала, как в них больно ударил резкий свет. Тело было тяжелым, будто чужим, а правая рука словно окаменела под весом капельницы.

"Рай?" — промелькнула у меня в голове нелепая мысль. Но нет, это не рай. Там вряд ли ставят капельницы. Хотя кто знает, что на самом деле ждет там, в раю. Но это точно была больничная палата — все слишком серо, пусто и холодно для чего-то более приятного.

Комната была пуста. Никого кроме меня. Я не ощущала боли. Внутри было глухо и пусто, словно меня заполнила бездна, в которой не было ни чувств, ни мыслей. Потом вошла женщина в белом халате, ее лицо было спокойно, с легкой тенью безразличия. Ангела она не напоминала. Без крыльев, без сияния.

— А ты счастливица, — с какой-то странной, равнодушной улыбкой сказала она. — Если бы тебя не нашел дворник, мы бы сейчас не разговаривали.

Слова прорезались сквозь мою внутреннюю пустоту, но, как ни странно, меня они не задели.

Через пару дней в палату зашел человек в форме. Он выглядел как кто-то из тех мрачных следователей из сериалов про полицию. С серьезным лицом задал кучу вопросов: кто я, что произошло. Протягивал какие-то бумажки, требуя подписи. Я отвернулась, уткнулась лицом в подушку, не желая с ним разговаривать. На его вопросы я лишь мычала или отвечала, что ничего не помню. В конце концов, попросила его оставить меня в покое. Он ушел, и больше не возвращался.

С врачами этот номер не срабатывал. Они неизменно появлялись у моей кровати по нескольку раз в день, переговариваясь между собой. Их разговоры казались фоновым шумом, но три слова все же зацепились в сознании: "эндокардит", "перитонит", "сепсис." Глупые, чуждые слова — названия болезней, которые для меня ничего не значили. Какая теперь разница? Все было слишком безразлично, словно мир вокруг потерял свою важность.

Я лежала, словно застывшая между жизнью и смертью, без мыслей, без чувств, как будто мир вокруг перестал существовать. Все, что я ощущала — это бесконечную пустоту, как будто мое тело больше не принадлежало мне. Медики появлялись и исчезали, что-то делали с моим телом, но это казалось таким далеким, будто я была лишь наблюдателем. Веки были плотно закрыты, как шторы, отгораживающие меня от реальности. Ничего не интересовало, и даже боль перестала казаться важной.

Но однажды что-то изменилось. Не могу сказать, когда это началось — внезапно, словно из тумана, в моей голове появились голоса. Тихие, неразборчивые сначала, но настойчивые, они звали меня. Каждый звук был как холодный ветер, проникающий в самые глубины сознания. "Заканчивай… Заканчивай все…" — их шепот становился все яснее, как будто кто-то пытался убедить меня, что уже все кончено.

Они не кричали, не требовали — нет. Они уговаривали, мягко и уверенно, как будто заботились обо мне, как будто это был единственно верный путь. Странно, но сначала их слова казались даже успокаивающими. "Зачем все это? Все равно больше ничего не изменится. Отпусти."

Но вскоре этот шепот стал усиливаться. Голоса шумели, как ветер в осенней листве, а затем превратились в оглушающий хор. Они не оставляли меня ни днем, ни ночью. Я закрываю глаза — и тут же начинаю слышать их четко и ясно. "Хватит… Зачем ты живешь? Все закончено… Тебя никто не ждет…" Эти слова пробиваются в мое сознание, как иглы, впиваясь глубоко в душу.

И вдруг они начинают стучать, молотить внутри черепа своими скрюченными когтистыми пальцами, пытаясь вырваться наружу. Мне кажется, что кости вот-вот треснут. Сердце превращается в пылающий уголь, боль в груди становится невыносимой. В отчаянии я хватаюсь за грудь, пытаясь разорвать кожу, достать это горящее сердце и прекратить мучения. Боль настолько сильна, что я больше не в силах сопротивляться.

Голоса продолжают шептать, усиливаются до крика, стучат в моей голове, словно череп вот-вот расколется. Я затыкаю уши, но это бесполезно — их слова все равно проникают внутрь, они повсюду, даже в моем дыхании. Я слышу их каждый миг, каждое слово: "Зачем бороться? Все равно ничего не изменится. Это конец…"

Они не отступают, их слова сводят меня с ума. Сопротивляться невозможно, потому что внутри меня — пустота. Голоса стали частью меня, и я растворяюсь в этом кошмаре, теряя контроль над собой.

Голоса становятся еще ярче, их нашептывание превращается в оглушающий крик. Они давят на меня, проникают в каждую мысль, не дают мне покоя.

«Жаль, что ты выжила! Никогда не поздно это исправить! Умри! Умри!» — они вопят так громко, что кажется, даже стены начинают вибрировать от этого.

«Ты теперь никому не нужна! Даже бабка о тебе забыла!» — шипят они, как змеи, вползающие в мой разум. «Она стыдится тебя. Как она будет смотреть в глаза соседям? Все будут смотреть на нее и тыкать пальцами, перешептываясь за спиной. А в лицо будут выражать фальшивое сочувствие. Ей проще сделать вид, что тебя никогда не было. Лучше бы ты не выжила!» — каждое слово, как удар кнутом, по душе, заставляя меня все глубже погружаться в отчаяние.

Они продолжают давить на самые болезненные места, играя на моих страхах, заставляя все больше сомневаться в себе и в своей ценности.

«Ты — обуза для всех! Ты — ошибка! Стань смелой, избавь их от себя! Они только рады будут! Давай же, наконец, уйди из их жизни! Тебя никто не остановит. Ты же видишь, как всем плевать на тебя!»

Голоса кричат в унисон, сливаясь в один болезненный хор, вбивая свои слова прямо в сердце.

— Заткнитесь, заткнитесь уже, — шепчу я, еле слышно, почти беззвучно, запекшимися губами. — Бабушка меня любит. Она придет. Она не бросит меня…

«Жди, жди!» — захохотали голоса, наполнив тишину своей злой насмешкой. «А лучше подумай, зачем портить жизнь родным? Ты мерзкая, ты грязная. Альбина, если узнает, даже не подойдет ближе чем на метр. Ей станет противно даже просто с тобой здороваться. А она узнает. И Паша. Все узнают. Все соседи, все знакомые!»

Слова впиваются в меня, как шипы, оставляя кровавые раны в душе. В их голосах холодная уверенность. «Любой нормальный человек, если бы с ним случилось то, что с тобой, нашел бы в себе мужество все закончить. Это не сложно. Только ты, трусиха! Вырви капельницу, вырви ее! Покажи, что ты не слабачка! Прекрати мучения, хватит быть обузой!»

Они не просто нашептывают — они давят на меня, заставляют каждую мысль, каждую эмоцию оборачиваться против меня.

Когда голоса внезапно замолкают, наступает странное, почти невыносимое оцепенение. Как будто пустота заполняет все внутри, обволакивает сознание, парализует. Я лежу, неподвижно глядя в потолок, и не могу пошевелиться. Может, голоса были правы? Лежать вот так, не двигаясь, не думая, не существуя… Это ведь проще. Не чувствовать боли, не терзаться воспоминаниями, не задыхаться в страхе перед завтрашним днем. Просто позволить времени течь мимо, как вода, и самому исчезнуть, стать невидимкой.