Мне уже не больно

Психолог с лицом инопланетянина

Вадим стоял у окна моей комнаты, его фигура казалась почти незаметной на фоне серого света, который лился с улицы. На столе передо мной лежал альбомный лист и разноцветные восковые мелки. Он собирался что-то сказать, но я прервала его без церемоний:

— Я знаю, кто вы и чем мы будем заниматься. Так что можете не утруждаться объяснениями, — выпалила я с раздражением.

Он слегка улыбнулся одними уголками губ и лишь кивнул, принимая мои слова как данность. Я смотрела на него, и единственное, что приходило в голову, — это сравнение с каким-то чужаком, пришельцем. Его бледная, почти неестественная кожа, льдистые глаза и странная отстраненность — все это делало его похожим на инопланетянина, как будто он был не отсюда, не из нашего мира.

— Рисуйте все, что захотите, — тихо произнес он. — Когда закончите, просто скажите, что это, и я сразу же уйду. Задерживать вас у меня нет никакого желания.

Я бросила взгляд на лист бумаги и взяла мелок, чувствуя себя еще более отстраненной от происходящего.

«Задерживаться со мной» — так было бы правильнее. И это его "вас", словно я какая-то посторонняя или важная персона, прозвучало в мой адрес особенно нелепо и неуместно.

— Можно на «ты», — коротко бросила я, чувствуя легкое раздражение.

Он кивнул снова, молча повернувшись к окну, словно то, что происходило за ним, было куда интереснее, чем этот разговор. Я взяла в руку черный мелок, и без особых раздумий начала размашистыми движениями закрашивать весь лист. Пусть получает свою "терапию", как хочет. Ломайте потом голову, что это значит.

— Я закончила, — сказала я, протягивая ему лист с почти равнодушным видом.

Вадим посмотрел на рисунок, его уголки губ чуть приподнялись в едва заметной улыбке.

— Замечательно. И что это?

— Небо, — выпалила я первое, что пришло в голову.

Он внимательно посмотрел на рисунок и спокойно ответил:

— Похоже. Наверное, ночное небо. Очень выразительно.

Без лишних слов он аккуратно сложил лист и положил его в свою большую лакированную сумку. Никаких лишних вопросов, попыток «разобраться» или навязчивых комментариев. Вадим просто развернулся и вышел, словно эта встреча была лишь частью какой-то привычной рутины.

Всю неделю я рисовала Вадиму свои скучные каракули, как будто выполняя обязанность, от которой нужно поскорее избавиться. Чем быстрее я закончу, тем быстрее он уйдет — так я думала. Но его бесконечное спокойствие и равнодушие к моим рисункам действовали на нервы. На каждый мой «шедевр», будь то хаотичные линии или случайные образы, он неизменно отвечал: «Хорошо», «Отлично», «Прекрасно». Казалось, он даже не пытался понять, что я изображала. Однажды, когда он предложил нарисовать чей-то портрет, я, не раздумывая, изобразила инопланетянина с бластером, направленным прямо в его голову. И этот рисунок удостоился того же самого: «Прекрасно».

Наконец, я не выдержала. Внутри все кипело, и его бесконечное безразличие вывело меня из себя.

— Вы что, не видите, что это все бессмысленно? Или вам просто все равно? — резко выпалила я, отбрасывая мелки в сторону. — Зачем вы вообще приходите сюда?

Вадим уже стоял у двери, готовый уйти, но остановился, повернув голову ко мне.

— В чем смысл этого всего? — продолжала я, не сдерживаясь. — Вы думаете, что какие-то каракули могут помочь? Или вы просто пытаетесь доказать свою полезность?

— Арт-терапия помогает лучше осознать ваши эмоции и страхи, — спокойно ответил он, как будто объяснял прописную истину.

Я фыркнула, не скрывая раздражения.

— Да какая тут терапия? Я рисую абы что, не вкладывая в это ни малейшего смысла! И вы все равно делаете вид, что это важно. Это ваша работа — находить смысл там, где его нет?

Он оставался таким же спокойным, его лицо не выражало никаких эмоций. Лишь короткий кивок в ответ на мою тираду.

— Мне уйти? — спросил он, уже держа руку на дверной ручке.

— Уходите, — бросила я в ответ. — И расскажите Лазареву, как прекрасно вы справляетесь! Вы даже не представляете, что со мной происходит! Вы понятия не имеете, каково это!

Вадим на мгновение посмотрел на меня тем же спокойным, невозмутимым взглядом, коротко кивнул и, не сказав ни слова, вышел из комнаты, оставив меня стоять с ощущением, что я говорила в пустоту.

Через пару секунд голова снова появилась в дверном проеме, и он посмотрел на меня тем же спокойным, невозмутимым взглядом.

— Я знаю, — сказал Вадим, не дожидаясь моего ответа. — Знаю, что с тобой. Ты тонешь в собственной вине. Ее слишком много. Ты винишь всех вокруг, но больше всего — себя.

— Себя? — я почти выкрикнула, ярость нарастала внутри. — Себя-то мне за что винить?

— Пока сама себе не ответишь на этот вопрос, тебе не избавиться от этого груза, — ответил он так ровно, будто говорил о чем-то совершенно будничном.

Я сжала зубы так крепко, что казалось, еще немного — и они треснут. В груди поднималась волна ярости, почти захлестывая меня. В этот момент я хотела только одного — вышвырнуть его из комнаты, стереть с его лица это бесчувственное, холодное выражение. Как он может говорить такую чушь? Что он знает? В чем моя вина? Я — жертва, беспомощная, раздавленная, словно муравей, над которым издеваются какие-то высшие силы. Меня жестоко наказывают, не объясняя за что. Это как пытка без причины, бесконечное наказание, которое я вынуждена терпеть.

Сотни, тысячи раз я кричала в пустоту: «За что?» И каждый раз в ответ — глухая, удушающая тишина. Может, я просто недостойна их ответа? Или, может, этих "их" вообще не существует? Но если они есть, если эти силы настоящие, почему они позволяют этому происходить? Почему они наблюдают, как я ломаюсь, ничего не делая?

— И вы реально можете мне помочь? — вопрос вырвался так неожиданно, что я сама вздрогнула от его звука. Нет, мне не нужна помощь. Это не я должна искать выход. Он должен понять, что ошибается. Я не виновата. Ни в чем не виновата.

Внутри все закипало. Мой вопрос звучал почти как вызов — не признание слабости, а попытка доказать обратное. Мне не нужна его поддержка, его сочувствие.

— Боюсь, господин Лазарев не одобрит такие радикальные методы. Но давай попробуем, — сказал Вадим с легкой усмешкой, игнорируя мою вспышку.

На следующий день он появился с объемной сумкой, и под моим удивленным взглядом извлек из нее… шахматную доску.

— Серьезно? — не удержалась я, вздохнув. — Неужели ваш «радикальный метод» — это сыграть со мной пару партий в шахматы?

Вадим, не обращая внимания на мой скепсис, начал раскладывать фигуры на доске с каким-то почти ритуальным спокойствием, словно это было не просто развлечение, а важная часть его плана.

Из глубин памяти я попыталась вспомнить хоть что-то о шахматах. Конь ходит буквой «Г», слон передвигается только по диагонали, строго по своим клеткам — белым или черным. В этой игре, подумалось мне, я точно как слон на черных клетках — куда бы ни шла, везде одна сплошная черная полоса.

Вадим, не обращая внимания на мои размышления, с легкостью высыпал из серого пакета на стол не совсем обычные шахматные фигуры. Деревянные, но с явно чуждым дизайном, они даже отдаленно не напоминали классические шахматы. Я демонстративно взяла в руку одну из них — длинный узкий цилиндр с шаром на вершине. Покрутила ее в пальцах, затем поставила на стол. Следующая фигура была похожа на параллелепипед, также увенчанный шаром, но такой же невыразительный. Еще были другие, чуть меньше по размеру, но по форме схожие — словно "дети" от этих фигур.

Между всеми этими странными формами я заметила одну, явно выделяющуюся. Самая высокая, непривычная, будто звезда с множеством граней. Она была единственной, которая бросалась в глаза своим необычным видом. Если бы я в школе учил геометрию лучше, может, вспомнила бы, как называются такие многогранники. Но и так было понятно — это король их странного, безликого мира.

— Эта доска — твоя жизнь. Фигуры — люди, которые повлияли на нее, — неожиданно заговорил Вадим, прерывая тишину. — Каждой фигуре нужно отвести свое место. Какое именно — решаешь ты. И каждой фигуре ты должна сказать, что о ней думаешь, и пожелать что-нибудь. Начни с себя.

Его слова прозвучали так неожиданно и странно, что я замерла, словно пыталась осмыслить, что именно мне предложили. Я посмотрела на шахматную доску, которая теперь, как по волшебству, стала символом моей жизни. Эти фигуры должны были представлять людей, оставивших след в моей судьбе.

Моя рука медленно потянулась к самой маленькой фигурке. Она была такой же ущербной, как и я. Через ее голову тянулась тонкая трещина, разделяющая ее на две неравные части. "Ты тоже, малыш, уродец," — подумала я, с горечью сравнивая нас. Мы похожи, нас обоих сломали, и эта трещина — лишь слабый след того, что произошло внутри.

Я взяла фигурку и поставила ее на край доски, на черную клеточку, словно балансируя между миром и бездной. В голове мелькнула мысль: "Один неверный шаг — и ты сорвешься. В пропасть. Как тогда." Прошлое вдруг пронеслось перед глазами: то падение, которое я так долго пыталась забыть, вновь захлестнуло меня, обрушив темноту на все вокруг.

Эта маленькая фигурка теперь стала мной. Стоять на грани, держась за ниточку надежды, не зная, выдержишь ли ты следующий шаг или снова рухнешь вниз.

Я не могла отвести взгляда от этой маленькой, ущербной фигурки. Ее трещина, словно зияющая рана, проходила через голову — как и моя собственная. Я смотрела на нее, и казалось, что эта сломанная вещица сейчас вот-вот рассыплется.

Мы одинаково искалечены. Я тоже вся в трещинах — не снаружи, но внутри. И если эта фигурка могла рухнуть в любую минуту, то и я балансировала на грани, удерживаясь из последних сил. Поставив ее на край черной клеточки, я смотрела на нее с чувством неизбежности. Один неверный шаг — и все, конец. Еще чуть-чуть, и мы оба упадем в пропасть, так же как я когда-то уже падала, без возможности выбраться обратно.