Мне уже не больно

Прощальное письмо

Когда шея затекла от долгого поворота, я решила сменить положение и, чтобы не смотреть на Ангелину, открыла ежедневник. Страница открылась как будто сама собой — та самая, которую я перечитывала, наверное, сотню раз. Идеальный почерк, ровные строчки. Строчки, которые так сложно было сопоставить с человеком, что решился на самоубийство. Я знала их наизусть, и теперь они звучали во мне ее голосом, как будто Лана читала их вслух.

"Знаю, ты будешь злиться на меня и придумывать разную чушь. Ты всегда так делаешь. Ты еще та дура, и ничего толкового в твою голову прийти не может, но что бы ты ни напридумывала, это не так.

Я обещала, что всегда буду с тобой, помнишь?

Я не обманывала. Ты будешь чувствовать мое присутствие постоянно. Звучит как бред, да? Но я в это верю. Ты — самое лучшее, что у меня было.

Помнишь то солнце, которое я тебе подарила? Пусть оно согревает тебя, а потом ты согреешь им кого-то другого. Только своего человека, слышишь?

Я хочу, чтобы ты нашла его. Того, кто сможет вправить тебе мозги.

А еще я хочу, чтобы ты выбралась из своей клетки. Выход всегда есть, просто нужно его найти.

Если станет слишком тяжело, помни: падать бесконечно нельзя. Ты либо разобьешься, либо научишься летать. Ты сильнее меня, я знаю, ты справишься. Я в тебе уверена. Не скучай по мне, сестренка. И прости."

Слова Ланы вновь ударили в самое сердце, наполняя его привычной, отравляющей горечью. Я не могла ее простить. Ее слабость сводила меня с ума. Если бы она просто подождала… Если бы Ангелина приехала раньше… Если бы…

Перед глазами поплыли строчки. Я моргнула, прогоняя подступившие слезы. Не хватало еще расплакаться перед Ангелиной. Когда машина затормозила перед воротами Лазаревского дома, я уже полностью взяла себя в руки. Ворота, как всегда, медленно и приветливо распахивались, будто что-то жуткое и незримое само открыло мне путь обратно в эту тюрьму.

— Даша, это сейчас единственно возможный вариант. Поверь, — Ангелина посмотрела на меня серьезно, ее голос был тихим, но холодным.

— И зачем вы мне это говорите? — я застыла с рукой на дверной ручке, не желая делать этот последний шаг.

Я повернулась к ней. Это была уже не та растерянная женщина, которая приходила ко мне в больницу с раскаянием в глазах. Передо мной сидела прежняя Ангелина — строгая, уверенная, недосягаемая.

— Чтобы ты знала, — сухо ответила она, ее глаза не отрывались от дороги.

— Вы и так мне все разжевали в прошлый раз. Я помню, — я с сарказмом бросила ей в ответ, открывая дверь и выходя из машины.

Я вышла из машины, захлопнув дверь сильнее, чем требовалось. У крыльца остановилась, чувствуя на себе взгляд дома. Этот огромный, хмурый фасад смотрел на меня, как старый знакомый, которому совсем не рад. Я бы и сама все отдала, чтобы больше не пересекаться с этим местом, но отдавать мне было нечего. Разве что жизнь, но и та давно перестала быть моей. Ангелина мягко взяла меня под локоть, словно пытаясь поддержать. Я дернула рукой, отталкивая ее помощь. Нашлась мне, блин, группа поддержки!

В холле было пусто. Ни шариков, ни плакатов с надписью «Добро пожаловать», ни выстроившейся для приветствия прислуги, ни самого хозяина. Словно я просто очередной гость, а не человек, которого этот дом жрал изнутри годами.

Краем глаза я заметила какого-то мужчину в костюме, как у охранников. Он вышел на миг и поздоровался с Ангелиной. На мой немой и хмурый взгляд она сказала, что это вместо Олега. Мне было пофиг. Но, может быть, это было и к лучшему. Я не хотела видеть Олега. Это было бы слишком больно. Видеть его здесь, когда ее больше нет….

— Ты голодна? Давай хоть чаю попьем. Я с утра ничего не ела, — предложила Ангелина, ее голос был мягким, но на грани усталости.

— Мне сделать вид, что у меня есть выбор? — я холодно посмотрела на нее.

— Перестань, прошу тебя! — Ангелина резко схватила меня за плечи, ее глаза яростно сверкали. — Даша, не надо, не усложняй.

— А что будет, если не перестану? Отправите меня назад в пакете для мусора? Или, может, по частям?

— Не говори ерунды, — ее голос стал сдавленным, она опустила руки. — И не расстраивай Фелю, прошу, он очень болен.

— Так, может, не стоит рисковать? Вдруг еще один приступ?

— Чего ты добиваешься?

— Не знаю, — ответила я равнодушно, хотя внутри все клокотало.

Ангелина тяжело вздохнула:

— Дай человеку спокойно дожить. Он очень изменился. Многое осознал.

«Всего-то нужно было для этого кому-то умереть», — горько подумала я, но вслух сказала лишь:

— Как скажете, Ангелина. Как скажете.

Она ничего не ответила. Только молча зашагала в сторону кухни, а я поплелась за ней. Уселась на табурет, наблюдая, как она суетливо ставит чайник, готовит кружки. Ее лицо застыло в непроницаемой маске, но резкие, нервные движения выдавали ее тревогу.

Вскоре передо мной оказалась чашка с чаем и сахарница. Я демонстративно медленно потянулась к сахарнице, не спеша отмерила три ложки сахара с горкой. Начала лениво мешать чай, глядя на Ангелину, которая продолжала избегать взгляда.

Внутри меня все сжалось, сердце гулко билось, отдаваясь в грудную клетку с такой силой, будто пыталось вырваться наружу. Я боялась того момента, когда увижу его.

По всем законам жанра он появился именно тогда, когда я делала первый глоток чая. Кипяток обжег язык, рука дернулась, и я едва не пролила чай на стол. Мне с трудом удалось аккуратно поставить чашку на блюдце, но руки затряслись, и я спрятала их под стол. Лазарев стоял в дверях, молча, и его взгляд был пронзительным, как всегда.

Лазарев, как ни в чем не бывало, уселся на свое привычное место. Я сразу заметила, насколько сильно он изменился. Его лицо казалось почти незнакомым: землистая кожа, обрюзгшие черты, запавшие щеки, покрытые седой щетиной, и темные круги под глазами. Это был человек, которого сломала не только жизнь, но и время. Он потянулся, поправил растянутые рукава своего старого свитера, который явно был готов отправиться на свалку, и натянуто улыбнулся, пытаясь заглушить неловкость:

— С возвращением домой!

В его голосе прозвучала неуверенность, которой я никогда раньше не слышала. Как будто он тоже не знал, что сказать или как себя вести. Ангелина резко вскочила с места, словно ее что-то укололо, и принялась готовить чай для брата, избегая нашего взгляда.

— Спасибо, — ответила я тихо, стараясь сохранить ровный тон, незаметно разминая ладони, чтобы унять дрожь. Я чувствовала, как внутри меня все сжимается, но не могла позволить себе показать это. Хорошо, что голос не дрогнул.

Лазарев внимательно посмотрел на меня, его улыбка была напряженной, почти вымученной:

— Мы все тебя очень ждали и скучали по тебе.

— Спасибо, — повторила я с тем же холодным безразличием.

На взаимность он мог не рассчитывать.

Ангелина и Лазарев продолжили обсуждать какие-то свои вопросы, совершенно перестав замечать меня. Это было даже облегчением — намного лучше, чем пытаться поддерживать натянутый разговор или терпеть неловкое молчание. Я сидела, стараясь казаться невидимой, и внутренне благодарила их за этот молчаливый отпуск.

После этих семейных посиделок меня провели в мою комнату.

— Может, лучше в комнату для гостей? — осторожно предложил Лазарев, его голос звучал неуверенно, словно он боялся, что я взорвусь.

— Я соскучилась по своей, — ответила я коротко.

Сказать это было ошибкой. Как только я вошла в свою комнату, меня накрыла слабость. Ноги подгибались, а сердце учащенно забилось в груди. Взгляд тут же остановился на двери в ванную. Мое тело, будто по привычке, начало двигаться само, пальцы потянулись к дверной ручке. В груди похолодело, от одного лишь предчувствия — сейчас я увижу ту же сцену, что и тогда: ванна, наполненная багровой водой, и бледное тело, плавающее в этом кошмаре.

Раз. Два. Три.

Я распахнула дверь, ударив ее об ограничитель, и… ничего. Ослепительно белая ванна, идеально чистая плитка на полу. Все было стерильно, будто ничего никогда и не происходило. Но это «ничего» не обманет меня. Ежедневник, который я сжимала в руке, и ворох рисунков на моей дорожной сумке, брошенной кем-то рядом с дверью, напоминали о реальности случившегося.

Я с облегчением закрыла дверь и, не раздеваясь, рухнула на кровать, прижимая к себе ежедневник, словно это был последний якорь, который удерживал меня на поверхности. Слезы подступали к глазам, и я уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить те чувства, которые слишком долго таились внутри. Все эти месяцы я пыталась быть сильной, но сейчас, в этой комнате, где все напоминало о прошлом, сдерживаться больше не было сил.

Пока я спала, Лана писала свои последние слова. Она резала вены, а я… я спала. Я проспала ее последние минуты. Если бы я не уснула, она, возможно, была бы жива. Эти мысли обрушивались на меня раз за разом, как волны, смывающие все на своем пути. Они захлестывали меня, и я больше не пыталась сдерживать всхлипы. Все вырвалось наружу — горечь, злость, вина.

«Я могла остановить ее… могла…»

Эти мысли повторялись в моей голове бесконечно, превращая в замкнутый круг, из которого не было выхода. Всхлипы стали громче, и я больше не могла их заглушить. Подушка пропитывалась слезами, но это не приносило облегчения. Вся моя жизнь сжалась до одной точки — до этого момента, когда я не проснулась вовремя.

Почему она это сделала? Не видела другого выхода? Боже она так страдала, а я была эгоисткой и не видела этого! Ей было больно, и эти таблетки… она пила их столько, что была зависимо от них! Но разве у нее не было ради чего бороться? Ради меня! Ради свободы! Ради любви к Олегу! Ради будущего о котором мы вместе мечтали!

А этот Олег… Он ведь любил ее. Или нет? Он мог заступиться за нее. Когда Лазарев ее избивал, он мог вмешаться. Он мог потом отомстить. Он ничего не сделал. Неужели он тоже так сильно боялся Лазарева? И где этот Олег сейчас? Лазарев его вышвырнул!