Мне уже не больно

Сжечь все до пепла

Лазарев сел на край кровати и наблюдал, как я заканчиваю работу над рисунком.

— Надеюсь, ты не против, если я тут посижу.

Не глядя на него, я чувствовала его взгляд, словно он сверлил меня насквозь. Я открепила лист от планшета и подошла к столу, чтобы положить его в ящик с другими рисунками. Почувствовала сзади движение и снова вздрогнула — Лазарев заглядывал через мое плечо в открытый ящик.

— У тебя еще рисунки? Покажешь? — его голос прозвучал мягче, чем ожидалось, но в нем чувствовалось настойчивое любопытство.

Я на секунду замерла, не зная, стоит ли отвечать.

С удовольствием отказала бы, но после всего, что он для меня сделал, это было бы как минимум неблагодарно.

Лазарев молча рассматривал лица на рисунках, останавливаясь на каждой детали, будто пытался что-то прочитать между линий. Его глаза задержались на надписях внизу, но никаких вопросов не последовало. Он просто кивнул, и это было его одобрение или, возможно, молчаливая поддержка.

Зато Лана, влетевшая сразу после ухода Лазарева, увидев портреты, бесцеремонно взялась перебирать их, словно это были случайные картинки. Гримаса отвращения быстро появилась на ее лице, как только она узнала, кого я нарисовала.

— Это те ублюдки, да? — ее голос звучал так, будто ей хотелось плюнуть.

Зачем спрашивать, если она все прекрасно поняла.

— Нет, — ответила я, покачав головой, стараясь сдержать эмоции. — Просто люди в толпе.

«А точнее — нелюди» — поправила себя мысленно.

На мгновение в ее взгляде промелькнули сострадание и понимание. Жалость? Возможно. Но это длилось лишь секунду, пока ее лицо снова не обрело привычную маску снисходительного превосходства.

— Только, когда будешь их ликвидировать, не спали, пожалуйста, дом. Спички детям не игрушка, — с ядовитой улыбкой бросила она, не скрывая своей попытки разрядить атмосферу.

— А кто сказал, что я их буду сжигать? — я сдержанно посмотрела на нее.

— Ну, это как-то логично. И красиво. Сжечь все до пепла, а потом развеять его. Такой финал, — она не отставала, поигрывая словами, как кошка с мышью.

— Нет, — сказала я, убирая рисунки в ящик. — Я придумаю что-нибудь другое.

Моя уверенность сбила ее с толку, и она замолчала.

Вечером я разыскала Лазарева. Он работал в своем кабинете на третьем этаже. Когда вошла через массивную дубовую дверь, моментально забыла, зачем пришла. Глаза жадно блуждали по комнате, словно я оказалась в музее. Вся обстановка словно перенесла меня в капитанскую каюту на роскошном корабле.

Стены были отделаны широкими деревянными досками, от которых исходил запах морского леса. На потолке — массивные балки, обвитые канатами, будто готовыми к отплытию. Шкафы украшали иллюминаторы, а на полках стояли книги в дорогих переплетах и миниатюрные, но реалистичные парусники. Одну из стен полностью покрывала карта полушарий, старинная и изящно оформленная. Над широким кожаным креслом, в котором сидел Лазарев, висел штурвал, придавая помещению атмосферу настоящего корабля.

Он заметил, как я ошеломленно осматриваю интерьер, и улыбнулся с какой-то мальчишеской гордостью, которая совсем не вязалась с его обычно сдержанным образом:

— Ну что, нравится? — в его голосе послышалась искренняя радость.

— Ага, — смогла только выдавить я, все еще оглядываясь.

— Проходи, садись, — радушно указал он на кресло напротив своего стола, который был завален бумагами и картами.

Я осторожно присела на самый краешек сидения, чувствуя себя неуютно среди всей этой роскоши. Пальцы непроизвольно вцепились в кожаную обивку кресла, словно стараясь найти точку опоры. Чтобы не встречаться взглядом с Лазаревым, я уставилась на золотой глобус, стоявший на столе. При таком богатстве вокруг он выглядел так, словно был сделан из настоящего золота.

Лазарев, заметив мое напряжение, чуть наклонился вперед:

— Что-то случилось? — его голос был мягким, как будто он уже знал, что мне нужно время, чтобы сказать.

— Поговорить хотела…

— Просто поговорить?

— Попросить хотела, — слова сорвались с губ прежде, чем я успела осознать, что говорю. — Вы могли бы отпустить меня прогуляться у набережной реки. Ненадолго.

Лазарев поднял брови, но его лицо оставалось спокойным. Он выдержал паузу, словно взвешивал что-то в голове, а затем кивнул:

— Хорошо. Денис Гаврилович тебя отвезет. Завтра не получится, а вот послезавтра вполне. Только заранее скажи, на какое время.

От его легкости ответа у меня пересохло в горле, и я еле выдавила:

— Спасибо вам, — слова прозвучали глухо и неуверенно.

— Ты не стесняйся, — он посмотрел на меня чуть внимательнее, глаза потеплели. — Если что понадобится, я всегда тебе помогу.

Не зная, что еще сказать, я быстро поднялась и поспешила к двери. Лазарев, к моему удивлению, последовал за мной, проводив до самого выхода, словно опасался, что я могу заблудиться или передумать.

В назначенное время за мной зашел Денис Гаврилович — начальник охраны. Он был примерно того же возраста, что и Лазарев, но выглядел подтянутее, с явной армейской выправкой. За время, что я его знала, он проявил себя как человек дела, сдержанный, серьезный и справедливый. Даже его подчиненные, которые частенько жаловались на любые мелочи, отзывались о нем с уважением.

Лана тоже уже была готова. Вчера мне пришлось ее уговаривать, чтобы поехала со мной, хотя это было скорее для проформы — она явно обрадовалась, что я обратилась к ней за поддержкой. Сегодня она выглядела, как всегда, безупречно — утонченная, в легком, коротком пальто по фигуре, с идеальной укладкой. А я, в своей черной объемной куртке и шапке с нелепым помпоном, казалась на ее фоне почти комично. Мы выглядели как день и ночь, полная противоположность друг другу.

Но в этот момент внешность не имела значения. Мы здесь не для того, чтобы смотреть на людей или произвести впечатление. В руках я крепко держала картонную папку с портретами — моими ключами к прошлому.

Доехали быстро. Денис Гаврилович не задавал лишних вопросов. Он только спросил, куда конкретно ехать, на что я ответила, что не важно, главное, чтобы к реке. Лана вышла со мной, молчаливая, как и всю дорогу. Теперь она просто шла рядом, смотря прямо перед собой, не пытаясь завести разговор. Денис Гаврилович держался на расстоянии, медленно плетясь позади нас в нескольких шагах, но я знала, что он на страже.

Погода была мерзкой. С хмурого, тяжелого неба срывались редкие хлопья снега. Весь мир вокруг казался однотонным: серый город, серое небо, серый гранит моста, слегка припорошенный этим унылым снегом, и свинцовая река. Серость затягивала все вокруг, словно хотела поглотить последние крупицы цвета.

Я остановилась, развязала завязки папки и еще раз посмотрела на рисунки. В каждой линии, в каждом штрихе я видела их — тех, кто причинил мне столько боли. Но сейчас, глядя на эти изображения, я чувствовала, как зло, которое они несли, наконец обретало четкие границы. Оно больше не пряталось в тени моего сознания — я видела его лицом к лицу. И была готова отпустить.

Перед собой я видела чистое зло, которое терзало меня все это время. "Ты больше не будешь иметь надо мной власти," — мысленно проговорила я, глядя на портреты. "Прощай. Прощай навсегда."

Резким движением я поднесла рисунки к краю моста, и они, словно листья, соскользнули из моих рук в водяную пучину. Снег кружился вокруг, словно прощальные хлопья, закрывая их путь в прошлое.

Я рвала портреты на мелкие клочки и, смеясь, бросала их в воду. Бумажные кусочки кружили в воздухе, как снежинки, прежде чем ледяная река поглотила их навсегда. На душе становилось легче с каждым рваным листком, каждый клочок был шагом к свободе. Я подняла глаза на Лану, и смех застрял в горле. Она стояла, погруженная в свои мысли, глядя куда-то в пустоту, с напряженно стиснутыми челюстями. В ее взгляде было что-то странное — будто она боролась с собственными демонами.

Но через мгновение Лана словно вернулась в реальность, заметив мой растерянный взгляд. Ее лицо потеплело, мягкая улыбка скользнула по губам.

— Пойдем, сестренка, — сказала она, нежно тронув меня за плечо. — Простудишься еще.

Новый год мы планировали отмечать небольшой компанией. Так решил Лазарев. Он сразу дал понять: праздник будет семейным, без лишних гостей. В нашем кругу должны были собраться только четверо — сам Лазарев, Лана, Денис Гаврилович и я. Он хотел, чтобы этот вечер был теплым и уютным, без официоза и помпезных мероприятий.

Но предновогодняя суета закрутила нас всех с головой. Приближался праздник, и дом оживал в подготовке — звонки, какие-то срочные вопросы, забегавшие повара и обслуживающий персонал, все были погружены в заботы. Атмосфера праздника витала в воздухе, хотя за несколько дней до Нового года ощущение семейного уюта все никак не приходило. Наверное, я не ощущала себя частью этого мира, несмотря на то, что я жила в этом доме и ко мне хорошо относились.