Мне уже не больно

Они когда-то были живыми

Вдруг воспоминания накрыли меня, как холодный морской прибой, который обрушивается, сбивая с ног, погружая в ледяную пустоту. Я снова маленькая девочка, мне всего семь лет.

Я стою на январском морозе, ноги замерзли до боли, а на мне легкая курточка, рукава которой давно стали коротки, как и старенький свитер, надетый под нее. Я прячу руки в карманы, но это мало помогает — пальцы так сильно замерзли, что я уже их не чувствую. Они словно превратились в куски льда, а холод пробирается все глубже, будто желая дотянуться до моего сердца.

Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь хоть немного согреть стопы, которые тоже замерзли в старых, черных резиновых сапогах. Снег под ногами уже не белый — он превратился в коричневатую, грязную кашу, смешавшись с глинистой кладбищенской землей. Я смотрю вперед, на дорогу, где стоит грузовик с двумя простыми деревянными гробами, обитыми дешевым красным сукном. Один из них для отца, другой для матери. Они оба здесь, передо мной, но мне не верится, что они по-настоящему мертвы.

На крышках гробов прикреплены их фотографии — последние напоминания о том, что когда-то они были живыми. Эти образы — все, что осталось от тех, кого я любила. Но гробы никогда не открывали. Ни когда их привезли домой и поставили на кривые табуретки, ни когда пришел толстый священник с желтой бородой, одетый в черную рясу и странную шапочку, чтобы провести обряд. Он говорил слова, которые я не понимала, и его голос был чужим и неприятным.

«Почему они закрыты?» — думала я тогда. Мне сказали, что тела сильно обгорели, что их нельзя показывать никому. Что это слишком ужасно. Но в глубине души я не верила. Гробы казались пустыми. Я стояла там, перед ними, и чувствовала, что все это неправда, что вся эта история про пожар — это лишь прикрытие. Их не сожгли. Их просто похитили. Я была уверена, что взрослые врут мне, что это проще — никого не искать и никому ничего не объяснять.

В тот момент я была так одинока, что даже холод не мог отвлечь от боли внутри. Я стояла на кладбище, окруженная могилами, но все равно чувствовала, что рядом никого нет. Никто не мог мне помочь.

Воспоминание накрыло меня, как волна, больно ударившая в самое сердце. Я вспомнила тот день, когда видела их в последний раз — такими живыми, веселыми, полными предвкушения праздника. Все казалось таким обычным тогда, словно мир еще не успел разломаться пополам.

Мама стояла передо мной в своем теплом пальто и белой пушистой шапке. Она всегда так заботилась о том, чтобы мне было тепло. Я помню, как ее руки обвили меня в крепкие объятия, и она поправила мой шерстяной шарф, который туго обмотала вокруг горла. Ее лицо было таким добрым, таким родным.

— Ну не обижайся, если бы ты не заболела, мы бы обязательно взяли тебя с собой, — ее голос был мягким и успокаивающим. Мама слегка наклонилась, улыбаясь, и добавила: — Мы пообещали кумовьям, не можем их подвести, ты же понимаешь?

Я кивнула, но внутри было горько оттого, что не смогу пойти с ними. Мама снова коснулась моего шарфа, будто это могло меня утешить.

— Дрова не забудь подкладывать, а то замерзнешь, — ее голос был теплым, но уже торопливым, как у людей, спешащих на встречу.

Она наклонилась к моему уху и шепотом, от которого на миг стало щекотно, добавила:

— Подарок под елочкой, — ее дыхание согревало меня, но я чувствовала, как это тепло уходит вместе с ее уходом.

Отец уже нервничал, топтался у порога, подгоняя ее:

— Ань, ну ты скоро? А спиртное где? — его голос был громким, он всегда торопился.

— Я уже положила в сумку! — ответила мама, бросив быстрый поцелуй мне на щеку, и побежала к нему.

Я стояла, глядя им вслед, еще не понимая, что это прощание станет последним. Сразу после того, как они ушли, я побежала к елке, полная надежд. Мама сказала, что подарок уже там, и я уже давно мечтала получить масляные краски и настоящий холст. Мечта всей моей жизни была в этом подарке, я говорила о нем бесконечно, надеясь, что они услышат и исполнят это желание.

Но под елкой я не нашла долгожданного подарка. Вместо того, чтобы увидеть заветные краски, я обнаружила лишь простой полиэтиленовый пакет, набитый орехами. Грецкие орехи, которые можно было найти в любом дворе, и несколько дешевых карамелек. Их было много в нашем доме, слишком много. В этом пакете не было того, чего я так ждала. Только мандарины — несколько ярких, маленьких плодов, которые я тут же съела, разделив на дольки, обсасывая каждую до последней капли сока, прежде чем проглотить.

Вкус мандаринов смешивался с горечью разочарования. Подарка, о котором я мечтала, не было. Моя надежда исчезла так же быстро, как растворялись сладкие дольки в моем рту.

Серое, бескрайнее небо, словно покрытое плотным слоем светло-серого войлока, нависало над нами. Мелкие снежинки медленно падали, кружа в воздухе, но едва касались земли, как тут же исчезали, сливаясь с влажной грязной кашей, которая когда-то была чистым снегом. Все под ногами превратилось в тяжелую, грязную массу, смешанную с глиной и холодной водой, как и мои детские воспоминания — светлые, но уже покрытые грязью и тягостным ощущением потерь.

Местные мужики, суровые и хмурые, с напряженными лицами выгружали первый гроб из грузовика. Их движения были быстрыми, но неуверенными, каждый шаг по скользкому снегу был как попытка удержаться на грани. Я смотрела, как они кряхтят и матерятся сквозь зубы, пытаясь справиться с тяжестью второго гроба, который они теперь тащили к свежевырытым могилам. Их сапоги скользили по мокрому снегу, иногда ноги разъезжались в стороны, и это выглядело почти абсурдно в свете того, что они несли.

Словно вся эта сцена — с серым небом, грязной землей и грузными мужиками, — была картиной безнадежности и бессмысленности происходящего. Все казалось лишенным логики. Как этот легкий снег, что таял, даже не успев коснуться земли, так и моя жизнь таяла, с каждым мгновением уходя все дальше от детских мечтаний.

К гробам, что стояли рядом с вырытыми ямами, стали подходить родственники и знакомые, одетые в черное. Их лица были мрачными, как само небо над нами, безрадостные и тяжелые от горя. Кто-то тихо, беззвучно плакал, глядя на черно-белые фотографии на крышках гробов, кто-то рыдал в голос, не сдерживая своих чувств. Их слезы падали на гроб, но те, казалось, впитывали их без следа, как и весь этот день поглощал остатки тепла и света.

Я стояла чуть в стороне, не решаясь подойти ближе. Мимо меня проходили взрослые, целовали фотографии, наклонялись, шептали прощальные слова. Все это казалось таким отдаленным, словно происходило в каком-то другом мире, к которому я не принадлежу.

Вдруг кто-то мягко подтолкнул меня к гробу:

— Иди, милая, попрощайся.

Я подошла к гробу с каким-то странным чувством пустоты внутри. Передо мной была эта кроваво-красная обивка, словно специально сделанная для того, чтобы подчеркивать всю боль момента.

Я тупо смотрела на фотографию мамы, которая теперь казалась мне просто куском бумаги. С нее на меня смотрела улыбающаяся мама, такая живая, такая добрая. Но целовать эту фотографию? Зачем? Это всего лишь изображение, краска на бумаге. Я бы поцеловала настоящую маму, теплую, живую, добрую… Самую лучшую маму на свете. Я бы обняла ее и не отпустила бы никогда, никуда.

Я почувствовала, как ноги сами пятятся назад, отказываясь признать реальность происходящего. Я не хотела смотреть на этот гроб, на эту фотографию. Все казалось таким неправильным. Я даже не обернулась, когда сделала шаг назад, но вдруг почувствовала, как меня резко схватили чьи-то руки.

Это была бабушка.

— Ты чего ж делаешь, Дашенька? — голос бабушки звучал встревоженно, в нем смешались и страх, и облегчение, и легкий упрек. — Чуть не упала.

Я подняла взгляд и поняла, что стою прямо на краю отцовской могилы. Один шаг — и я бы упала прямо в нее, в эту темную, холодную яму. Если бы не бабушка, я уже лежала бы там, среди грязного снега и тяжелой земли.

Гораздо позже, когда я лежала на койке в психушке, уставившись в бесконечно белый потолок, мысли возвращались к тому моменту, к тому краю могилы, у которого я стояла. Эти мысли всегда приходили в тишине, когда вокруг не было ни звука, кроме приглушенного шума за стенами палаты. Белый потолок давил на меня, как вся эта боль, с которой я никак не могла справиться.

"А может, тогда было бы лучше, если бы я упала?" — эта мысль всплывала снова и снова, как назойливый шепот в голове. Ведь если бы я тогда свалилась в ту могилу, я была бы рядом с ними — с мамой и папой. Я больше бы не чувствовала этой невыносимой пустоты, этого бесконечного одиночества, которое разрывает меня на части.

Я представляла, как это могло бы быть — тишина вокруг, холодная земля, покой, который наконец пришел бы. Не было бы больше бесконечных ночей, наполненных страхом, не было бы боли, которая скребется внутри, словно зверь, который не может найти выход. Не было бы всех этих вопросов без ответов, этого вечного "за что?", на которое никто не собирается отвечать.

Может быть, я наконец нашла бы покой. Рядом с родителями, с теми, кто всегда был для меня опорой. Я бы больше не чувствовала эту ужасную пустоту в душе, не рефлексировала ночами напролет, не лежала в этой белой палате, где все кажется нереальным, словно я уже давно не живу, а просто существую. Все эти лекарства, разговоры с врачами, они не заполняют пустоту, не стирают тот момент, когда я стояла на краю.

Иногда мне казалось, что упасть тогда было бы проще. Может, все это страдание — просто ненужная боль, которую можно было бы избежать. И каждый раз, когда эта мысль приходила, я чувствовала, как слезы подступают к глазам, но не могу их выпустить.

И вот сегодня я снова окунулась в тот проклятый момент, от которого так отчаянно хотела убежать, забыть, стереть из памяти навсегда. Но он, как застарелая рана, возвращался снова и снова, как будто напоминая, что боль нельзя заглушить. Бабушка тогда обняла меня за плечи и стояла рядом, неподвижная, словно каменная статуя, не отходя ни на шаг, пока гробы моих родителей медленно исчезали под слоями желтой, глинистой земли.

Я помню, как вцепилась взглядом в ее старые, морщинистые руки, покрытые мелкими коричневыми пятнышками. Каждая морщинка, каждая пятнышка на ее руках казались мне осязаемыми свидетельствами времени и боли. Ее шерстяное пальто, уже изъеденное молью, висело на ней мешковато, и, словно цепляясь за эти мелкие детали, я старалась не смотреть в сторону свежих холмиков земли. Эти новые могилы рядом с деревянными крестами, к которым были прислонены венки, ужасного, ядовито-яркого цвета. Этот цвет раздражал, резал глаза, как будто насмехался над всем горем, что заполнило этот день.

Я слышала, как один из мужиков, переминаясь с ноги на ногу и источая запах перегара, произнес глухим голосом:

— Бабуля, земля-то мерзлая, еле выкопали. Надо бы по двойному тарифу…

Его слова, словно удар, эхом раздавались в тишине. Они были такими чуждыми и грубыми на фоне всего происходящего. Как можно было думать о деньгах, когда мои родители лежали в земле, когда все, что у меня было, ушло навсегда? Бабушка равнодушно кивнула, не произнеся ни слова, как будто все это не имело для нее значения. Как будто это был просто очередной день, еще одно захоронение, просто еще одна потеря в длинной череде.

Я смотрела на нее и думала: как она держится? Как это возможно — стоять так ровно и спокойно, когда все внутри меня кричит и рвется на куски? Я хотела бы быть такой же сильной, но вместо этого я чувствовала, что погружаюсь все глубже в эту боль, будто она поглощает меня, как та мерзлая земля поглотила гробы.