Мне уже не больно

Пепел продолжает падать

Внезапно открывается входная дверь, и на крыльце появляется отец. Его лицо сурово, как всегда, когда он был недоволен. Он словно не видит меня и кричит куда-то вглубь дома:

— Аня, а самогонка где? Иди наливай!

Его голос эхом отдается в воздухе, разрушая ту тишину, что только что казалась вечной. И тут же небо, которое было таким чистым и голубым, мгновенно затягивается серыми, тяжелыми тучами. Все вокруг темнеет, словно день внезапно превратился в ночь. Снег продолжает падать, но это уже не снег — это хлопья черного пепла, медленно оседающие на землю. Каждая снежинка, которую я видела минуту назад, теперь превратилась в угольную пыль, сыплющуюся с небес, как предвестник беды.

Мама, стоявшая у забора, оглядывается по сторонам, ее лицо охватывает испуг. Она тянет ко мне руки, пытается дотянуться, но не может. Ее голос становится взволнованным, почти отчаянным:

— Дашенька, скорее заходи в дом! Что же ты стоишь? — она зовет меня, ее руки нервно тянутся вперед, пытаясь схватить меня, защитить от чего-то неизвестного.

Пепел продолжает падать, и я вижу, как его черные хлопья оседают на маму. Там, где они касаются ее кожи, она начинает обугливаться, как если бы пепел прожигал ее плоть. Кожа сходит, обнажая белые кости, но мама, будто ничего не замечая, продолжает звать меня:

— Дашенька! Дашенька! Скорее в дом! — ее голос становится все более отчаянным, а руки продолжают тянуться ко мне, как будто она пытается спасти меня, хотя сама горит на моих глазах.

Я чувствую, как в груди что-то сжимается, и боль становится невыносимой. Будто кто-то вставил мне вместо сердца раскаленный уголь, который прожигает меня изнутри. Я кричу — от боли, от страха, от ужаса того, что вижу. Я не хочу снова терять ее. Не хочу видеть, как она исчезает прямо передо мной.

Я просыпаюсь от собственного крика, тяжело дыша, сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Постель мокрая от пота, холодного и липкого. Я вся дрожу, еще не до конца осознав, что это был всего лишь сон. Но бабушка, как всегда, уже стоит возле моей кровати. Она вытирает с моего лба холодный пот своим теплым, заботливым жестом, а потом нежно прижимает меня к себе.

— Дашенька, все хорошо, не бойся, — шепчет она успокаивающе, ее голос словно успокаивающий бальзам на душу, дает мне хоть немного покоя.

Потом бабушка, без лишних слов, снимает мокрую простыню и переворачивает матрас на сухую сторону. Она никогда не упрекает меня, просто молча стелит свежее белье. Я сижу, пытаясь спрятать глаза, чувствуя невыносимую неловкость и стыд. Я знаю, что она не сердится, но это ничего не меняет — внутри все равно тяжесть.

Когда она заканчивает, бережно укладывает меня обратно в кровать, заботливо укрывает одеялом, подоткнув его под бока, как будто я снова маленькая. Затем включает ночник, и в комнате становится чуть светлее, немного уютнее.

— Никак не куплю клеенку, — тихо бормочет она, как всегда, выходя из комнаты, словно это и есть причина всех моих проблем.

Бабушка надеялась, что со временем мои кошмары прекратятся, что все это просто возрастное, и рано или поздно я смогу спокойно спать. Но когда ночные кошмары продолжались, она решила повести меня к врачу.

Строгая пожилая женщина в белом халате внимательно слушала бабушку, кивая в нужных местах и задавая вопросы, но почти не обращала на меня внимания. Когда бабушка закончила рассказ, врач ненадолго переключилась на меня. Она попросила дотронуться указательными пальцами до кончика носа, потом водила перед моими глазами маленьким молоточком, заставляя следить за ним взглядом, плавно двигая его из стороны в сторону. Потом она легонько постучала этим же молоточком по моим коленям, наблюдая за рефлексами, и снова кивала себе, как будто все было совершенно ясно.

Проведя все эти манипуляции, врач потеряла ко мне всякий интерес и снова обратилась к бабушке, словно мое присутствие здесь больше не имело значения.

— Я выпишу ей успокоительное и вот эти таблеточки, — сказала она, спокойно вытягивая из ящика стола несколько рецептов. — Не пугайтесь, это всего лишь витамины, можно сказать, для "питания мозга". Но вы должны понимать, что лекарства не решат всех проблем. Они не избавят ее от этих снов и не вернут ее к нормальной жизни.

Врач на мгновение задержалась, пристально глядя на бабушку, словно оценивала, насколько серьезно та воспримет ее слова.

— Вам нужно постепенно приобщать ее к нормальной жизни, не дать замкнуться в себе, — продолжила она с уверенностью, как будто знала точно, что делает. — Почему вы до сих пор тянете с оформлением в школу?

Эти слова прозвучали жестко, как будто бабушка не понимала, что она задерживает нечто важное.

— Так вы делаете только хуже, — добавила врач, немного смягчив тон, но все равно глядя на бабушку с осуждением. — Девочка должна социализироваться, учиться общаться, выходить в мир. И подумайте о кружках, секциях, о чем-то, что сможет ее увлечь и отвлечь от этих страхов.

Врач обвела взглядом кабинет, словно пытаясь найти что-то, что могло бы укрепить ее доводы. Потом снова посмотрела на бабушку и чуть тише добавила:

— Постарайтесь помочь ей найти интерес к чему-то, что вернет ее в реальность.

Когда мы уже были в дверях, доктор подняла глаза от амбулаторной карты, в которую до этого что-то быстро и отрывисто записывала, и вдруг окликнула меня:

— Даша, а чем бы ты сама хотела заниматься?

Я на мгновение замерла, не ожидая такого вопроса. Внутри ничего не шевельнулось — никаких желаний, никаких целей. Просто безразлично пожала плечами, будто это не имело никакого значения.

— Моя внучка уже несколько лет занимается бальными танцами. Она одна из лучших в своей группе, — сказала бабушка с легкой гордостью в голосе.

— Танцы прекрасно развивают тело и осанку, и тебе это точно пойдет на пользу. Ты сможешь и дальше побеждать на конкурсах, если захочешь, — ее взгляд упал на меня, но в ответ я только пожала плечами. Доктор кивнула и добавила:

Через несколько дней бабушка, получив от меня довольно вялое согласие, повела меня в танцевальную студию, которая была ближе всего к нашему дому. Молодая девушка с ярко-красными ногтями, сидя за столом в одном из кабинетов, нехотя оторвала взгляд от своего журнала и с ленцой ответила, что набор в группу по бальным танцам уже давно закончен, и порекомендовала дождаться следующего.

Вот как можно переписать этот фрагмент с учетом замены на "педагог по танцам":

— Вы понимаете, у нас особая ситуация. У Дашеньки трагически погибли родители, — в бабушкином слегка дрожащем голосе была надежда, как будто эта информация могла что-то изменить.

— Я вам глубоко сочувствую, — ответила девушка безразличным тоном, из которого сразу стало понятно, что ее это не трогает. — Но, к сожалению, ничем помочь не могу.

— Все с вами ясно. Спасибо, что не отказали, — покачав головой и едва сдерживая горечь, сказала бабушка.

— Да вы поймите меня правильно, — девушка отложила журнал и раздраженно продолжила: — Дети уже давно учатся, а ваша девочка — новичок. Она станет балластом для всей группы. Ее же нужно учить с нуля. Вы хотите, чтобы педагог по танцам оставил группу и занимался только вашим ребенком?

— У вас предусмотрены индивидуальные занятия? — бабушка, хоть и понимала, что девушка права, сдаваться не собиралась.

— Да, есть, но они вам вряд ли подойдут — стоят недешево, и, скорее всего, вы их не потянете.

— А с чего вы делаете такие выводы? Почему это вы решаете за нас, что нам подойдет? Ваша работа — предложить, а мы уже решим, что делать дальше, — в голосе бабушки появилась твердость.

— Индивидуальные занятия возможны только по согласованию с педагогом, но она, скорее всего, не согласится. Очень загружена.

— Где мне найти педагога? — бабушка, полная решимости, задала вопрос. Казалось, если бы перед ней была бетонная стена, она бы ее пробила.

— У Елены Александровны сейчас занятие. Приходите завтра, — сухо сказала девушка, явно желая закончить разговор.

— Мы лучше подождем в коридоре. Мы никуда не торопимся, правда, Дашенька? — бабушка посмотрела на меня, решительно давая понять, что мы дождемся своего, несмотря ни на что.