Мне уже не больно

Роль невидимой ученицы

Только бабушка собралась выйти из кабинета, как дверь открылась, и в комнату вошла стройная девушка с русыми волосами в спортивных штанах и футболке.

— Лена, эти, — махнув в нашу сторону головой, пренебрежительно произнесла девушка за столом, — к тебе. Я объясняла женщине, но она ничего не хочет понимать.

— Здравствуйте, — педагог по танцам, Елена Александровна, поздоровалась с бабушкой, слегка кивнув. — Я вас слушаю.

— Мы можем выйти? Тема слишком деликатна.

— Да, конечно, — Елена открыла дверь и пропустила бабушку вперед. Я тоже хотела пойти с ними, но бабушка жестом остановила меня.

Они отошли совсем недалеко, но я все равно могла слышать их приглушенные голоса через приоткрытую дверь.

— Елена Александровна, — голос бабушки дрожал, она едва сдерживала слезы. — У девочки трагически погибли родители. Они сгорели заживо… Она очень тяжело это переживает, у нее кошмары каждую ночь, и она почти не спит. Невролог сказал, что танцы могут помочь ей хотя бы немного отвлечься и справиться с этим.

Она сделала паузу, пытаясь собраться, а затем продолжила:

— Я понимаю, что у вас плотный график, что Дашенька сейчас в очень тяжелом состоянии, и вы думаете, что ей будет непросто войти в ритм занятий. Но я вас умоляю, не отказывайте нам. Ей это действительно нужно. У нее есть способности, она танцевала раньше, участвовала в конкурсах. Эти занятия — наш шанс помочь ей вернуться к нормальной жизни.

— Сочувствую вам. Когда это произошло?

— Месяц назад.

— Я посмотрю на нее. Если у нее есть задатки, будем заниматься столько, сколько нужно, чтобы подтянуть ее до уровня группы. Если нет, то я не смогу помочь.

— Дашенька справится, я уверена.

— Хорошо, тогда принесите справку от педиатра, оформляйте документы и оплачивайте. Жду вас на занятиях, — сказала Елена, кивнув в знак завершения разговора.

Я поняла, что отвертеться не получится. Придется ходить на танцы и выкладываться по полной, чтобы не подвести бабушку. Она верит в меня и будет бороться со всеми, кто встанет на ее пути, чтобы устроить для меня лучшее будущее.

Педиатр, к которой мы обратились за справкой для занятий танцами, явно не была в восторге от моих анализов. Она строго посмотрела на бабушку, заглянула в бумаги и начала говорить что-то о моем истощении, недостаточной массе тела и критически низком уровне гемоглобина. Ее слова звучали серьезно, и, хотя я старалась не обращать на это внимания, бабушка напряглась.

Врач немного поколебалась, но все же согласилась выписать справку, после того как бабушка настояла на своем. Однако это произошло не без споров — педиатр явно не хотела рисковать. Взамен она взяла с бабушки обещание, что меня будут ежедневно кормить целым гранатом, словно это был магический плод, способный вернуть мне силы.

Кроме того, врач выписала препараты железа, но не остановилась на этом — в список добавилась еще и общеукрепляющая паста из орехов, меда, кураги и изюма. Это было словно какой-то древний рецепт, который должен был помочь мне восстановить силы и прийти в себя.

Бабушка в тот же день, не теряя времени, купила все необходимое для лечебной пасты и самые спелые гранаты с крупными, будто рубиновыми, зернами. Она подошла к этому с такой серьезностью, словно эти продукты были ключом к моему выздоровлению.

— Ох, Дашенька, я за свою жизнь наелась гранатов до тошноты. Хватит с меня, ешь сама. Когда я предложила разделить гранат с ней, бабушка улыбнулась и ответила:

Тогда я верила ее словам. Она говорила то же самое и про другие фрукты, которые теперь всегда были в нашем холодильнике, и про мясо, которое каждый день съедала я, а она только поливала себе гречку или пюре бульоном.

Мне и в голову не приходило сомневаться. Более того, я думала, как можно быть такой разборчивой и капризной в еде. Ведь бабушка казалась такой решительной, что мне казалось, ее отвращение к этим продуктам было чем-то вполне естественным.

— Мясо очень жесткое для меня, ешь сама! — говорила бабушка с таким видом, будто тушеная говядина была невкусным и ненужным продуктом. Я, конечно, ела, не пропадать же добру, а она тем временем ела свою пустую кашу и нахваливала ее, будто это был самый лучший обед на свете.

— Яблоки кислые. Скушай, внучка, сгниют же! — продолжала она, протягивая мне очередное яблоко, которое я с неохотой, но принимала.

— Бананы… Вот что в этих бананах? Картошка вареная с сахаром! — добавляла она с легким смехом, но каждый раз настаивала, чтобы я съела и бананы, и другие фрукты, которые оказались на нашем столе. — Выручай, Дашенька. А то деньги на них зря потратила!

Тогда я этого не понимала. Мне казалось, что бабушка просто была разборчивой и капризной в еде. Она отказывалась от всего, что я ела с аппетитом, и всегда находила причины не есть мясо, фрукты или что-то еще, что требовало большего времени на приготовление.

Я не видела, что за ее словами скрывалась простая истина — она хотела отдать мне все самое лучшее. Она экономила на себе, чтобы я ни в чем не нуждалась. Ее отказ от мяса или фруктов был не капризом, а заботой. Но тогда, будучи ребенком, я принимала это как данность, как что-то нормальное. Я не понимала, что она ставила меня на первое место, а сама довольствовалась самым простым, чтобы мне было лучше.

После того как бабушка оформила меня в школу, мы отправились на рынок за одеждой. Но прежде чем туда попасть, мы обошли добрый десяток магазинов. В каждом из них бабушка сначала оживленно улыбалась, когда видела что-то подходящее, но стоило ей взглянуть на цену, как эта улыбка мгновенно исчезала с ее лица. И тут же начинался поиск недостатков: то цвет "слишком темный", то "слишком маркий", то ткань "чересчур мягкая", то наоборот — "грубая". Нитки вечно "торчат", строчки кривые. Она находила сотню изъянов, чтобы оправдать отказ от покупки.

В конце концов, бабушка решила, что на рынке и выбор больше, и сторговаться можно. Но и там мы обошли множество палаток, прежде чем она, торгуясь чуть ли не до скандалов, купила мне обувь, пару блузок, несколько юбок и серую кофту.

Бабушка выглядела довольной своими покупками, но мне казалось, что ее радость была больше от того, что удалось сэкономить. Торчащие нитки она аккуратно обрезала дома, юбку подшила, оставив запас, чтобы потом можно было легко распороть шов и удлинить ее по мере моего роста. А кривые швы она вообще не считала проблемой, весело добавив: "Косорукие иностранцы и дорогие, и дешевые вещи шьют одинаково косо".

Тогда я воспринимала это как ее привычку — находить недостатки в вещах и выбирать самое дешевое. Но в глубине души я понимала: бабушка старалась ради меня. Она делала все, чтобы у меня было все необходимое, даже если это значило, что ей придется растянуть каждый рубль.

В школе все складывалось как-то странно. Я не была бойкой, не умела находить общий язык с одноклассниками, и отвечала на их вопросы односложно, так что интерес ко мне угас почти сразу. Постепенно я стала невидимой — сидела за своей партой одна, словно прозрачная, незамеченная ни учениками, ни самим временем. На переменах я тоже была одна: либо медленно блуждала по коридорам, прячась от всех, либо стояла у окна и смотрела, как другие дети играют на школьном дворе. Их радость, смех, оживленные разговоры — все это казалось настолько далеким, словно существовало в другой реальности, параллельной моей.

Учительница, Валентина Григорьевна, была молодой и казалась доброй, но даже ее попытки достучаться до меня были тщетны. Иногда я видела, как ее губы шевелятся, но звуков я не слышала, словно ее голос не мог прорваться сквозь невидимый барьер между мной и окружающим миром. А когда звук все-таки доносился, слова не складывались в предложения, они звучали бессвязно и не имели смысла, будто это был другой язык.

Когда она задавала мне вопрос, я не сразу понимала, что обращаются ко мне. Я медленно вставала со своего места, молча смотрела на нее, шевеля губами, но ничего не произносила. Мое тело было там, в классе, но сознание блуждало где-то далеко, словно я существовала в другом измерении. Я чувствовала себя пустой, отключенной от всех.

На задания я не реагировала. Вместо того чтобы переписывать с доски, я бездумно выводила в тетради домики и человечков. Это было единственное, что приносило мне хоть какое-то ощущение занятости, позволяя на время отвлечься от внутреннего хаоса. Мне казалось, что рисование — это моя попытка схватиться за что-то реальное, когда все вокруг распадалось на куски.

Однажды в классе произошло то, что привлекло внимание всех — в окно залетела птица. Она, отчаянно хлопая крыльями, металась по кабинету, пытаясь вылететь обратно. Одноклассники закричали, кто-то вскочил со своих мест, кто-то начал махать руками, пытаясь согнать ее на свободу. Птица, в панике, ринулась к другому окну, но не заметила стекло и ударилась о него с оглушительным стуком. Ее маленькое тело беспомощно скатилось вниз, упав замертво на пол.

В классе воцарился хаос. Дети визжали, кто-то всхлипывал, кто-то подбежал к учительнице. Все были в шоке от того, что только что произошло. Но я сидела спокойно, не отреагировав на это. Меня словно это не касалось, будто происходило что-то совершенно обыденное, не требующее моего участия.

— Даша, а тебе не страшно? Ведь это прямо в твоем кабинете случилось! Когда ученики наконец успокоились, кто-то из них повернулся ко мне и с недоумением спросил:

Я только пожала плечами. Мне было все равно. Все, что происходило вокруг, казалось таким чужим и далеким, что не вызывало во мне ни страха, ни эмоций.

Со временем, неудивительно, что учительница вызвала бабушку в школу. Она тихо и осторожно объяснила ей, что, возможно, мне будет лучше в коррекционном классе. Я не поняла, что это значит, но по выражению лица бабушки стало ясно — что-то плохое.

— Вы понимаете, что пережила девочка? Ее родители сгорели заживо. Она каждую ночь кричит во сне, будто горит вместе с ними, — бабушка говорила с дрожью в голосе, стараясь поймать взгляд Валентины Григорьевны. — Вы ведь педагог, Валентина Григорьевна. Вы понимаете, что она не глупая. Она хорошо училась в прежней школе, умеет читать, писать, считать. Посмотрите ее тетрадки. Это не ее настоящие результаты, просто сейчас у нее очень сложный период. Пожалуйста, не отказывайтесь от нее, дайте ей шанс. Я уверена, что у вас получится ее вытянуть.

Учительница, хоть и с неохотой, в конце концов, согласилась с бабушкой. Меня оставили в том же классе, и я вернулась к своей привычной роли невидимой ученицы, живущей в своей, отгороженной от всех реальности.

Виновата в их смерти

Все эти воспоминания пронеслись во мне, заставив сердце сжаться от боли. Вадим сидел рядом, но казался словно иллюзией. Я чувствовала, как будто раздвоилась: одна часть меня была здесь, в комнате, рядом с ним, а другая — где-то далеко, за пределами этого мира, в прошлом, где я снова и снова наблюдала за событиями, которые не могла изменить.

— Прости меня, — прошептала я, поглаживая немую деревянную фигурку, словно это была рука бабушки. Сухая, морщинистая, как в те последние дни, когда она старалась улыбаться, скрывая боль. — Я так виновата перед тобой. Если бы не я, ты бы еще пожила. Я никогда не ценила тебя так, как ты того заслуживала.

Слова вырывались тяжело, как будто давили на грудь. Я закрыла лицо руками, стараясь спрятать глаза от Вадима. Я не хотела, чтобы он видел мою слабость, мои слезы. Он может радоваться — все, что он говорил, оказалось правдой. Я действительно виновата во всем. Это из-за меня любимые люди ушли. Бабушка, мама… Я всегда делала не так, как нужно. Я виновата в их смерти.

Остальные фигуры быстро заняли свои места на доске. Моя рука почти автоматически расставляла их, как будто это был уже привычный, бессмысленный ритуал. Я даже не смотрела на них — просто двигала по клеткам.

Рядом с моей фигуркой я поставила Лану. Так получилось, что она сейчас ближе ко мне, чем кто бы то ни было. Я никогда не думала, что это произойдет, но она стала тем единственным человеком, которому я могу хоть немного доверять. Пусть ее жизнь полна хаоса и болезненных решений, пусть она сама порой бывает непредсказуемой, но в этом хаосе я нашла что-то похожее на поддержку. Она не задает лишних вопросов, не лезет в душу, но просто есть рядом, и этого достаточно.

— Лана, — прошептала я, глядя на деревянную фигурку, которую только что поставила на доску. — Даже если ты не знаешь, ты мне важна.

Чуть дальше я поставила две фигурки — Альбину и Пашу. Они стояли на некотором расстоянии друг от друга, словно и не знали, что находятся на одной доске. В реальной жизни они бы точно не радовались такому соседству.

Альбина… когда-то она была моей лучшей подругой, той, с кем я делила все. Мы всегда были вместе — в школе, на улице, дома, но после всего, что со мной произошло, вряд ли бы она теперь захотела даже подойти ко мне. Все стало другим, и наша дружба канула в прошлое.

А Паша… О нем сложно говорить.

С Альбиной мы сблизились из-за одного случая, который едва не стоил мне вылета из школы.

Как-то на перемене я стояла у окна, наблюдая за тем, как снег падал на землю. Белое на белом. Хлопья снега кружились в воздухе, медленно опускаясь на чистую, нетронутую землю. Это зрелище всегда действовало на меня успокаивающе, как будто за окном был другой, безмятежный мир, куда не могли проникнуть ни страх, ни боль.

Белое на белом. Идеальная, спокойная картина, в которой не было места для хаоса и крови, которые поселились в моей жизни. Белое на белом всегда казалось лучше, чем белое на красном — красном, как пламя, как кровь, как пожар, который забрал у меня все. Это был единственный момент, когда я чувствовала себя хоть немного защищенной от того, что происходило внутри меня.

Снег скрывал все — мои мысли, мои чувства, мое прошлое.

— Эй, ты, долбанутая лопатой! — послышался чей-то голос за спиной. Я не сразу поняла, что это обращение ко мне, и продолжала смотреть в окно, погруженная в свои мысли. — Ты не только тупая, но еще и глухая. Кто еще мог бы родиться у алкашей! — это была Альбина, крепкая, сбитая девчонка с вихрастой шевелюрой, сидевшая через две парты от меня. — Сгорели алкаши, туда им и дорога. Жаль, что тебя с собой не прихватили.

Ее слова прозвучали словно удар.

— Это неправда! — мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Они не алкаши!

— Алкаши, алкаши! — Альбина уперлась взглядом в меня, словно ей доставляло удовольствие повторять это. — Наша училка сама моей маме говорила. Они с ней подруги. Сидели на кухне, пили чай, а я все слышала. И по телеку про этот пожар показывали, я видела!

— Они не алкаши! — с криком я подскочила к ней, захлестываемая волной гнева. Стоявшие рядом ребята отпрыгнули в стороны, не ожидая от меня такой реакции.

— Алкашка, мать твоя — алкашка! Алкашка-конченая и пьянь тупая! — продолжала орать Альбина, не отступая ни на шаг.

Глаза заволокла пелена слез. Я больше не могла сдерживать гнев. В ярости я схватила Альбину за предплечья и толкнула ее, но она, ловко вывернувшись, перехватила мои руки. Мы сцепились, но я, навалившись всем корпусом, вжала ее в стену, чувствуя, как мое сердце бешено колотится в груди.

Слезы застилали глаза, но я больше не могла остановиться — все, что накопилось, выплескивалось наружу.

Альбина резко ударила кулаком в бок. Но боли я почти не почувствовала — обида и гнев полностью захватили меня. Я откинула голову назад и, собрав всю силу, резко подалась вперед. Затылок Альбины глухо ударился о стену, и в тот же миг что-то брызнуло мне в глаза.

Альбина заскулила, ее губа была разбита, а на подбородке и воротничке белой блузки проступила яркая алая кровь. Она подставила руку, сплюнула в нее сгусток крови и выбитый зуб. Потом молча вытерла руку о штаны и, не говоря ни слова, пошла в сторону столовой, тяжело волоча ноги.

Я стояла, застыла на месте, глядя ей вслед. Я не хотела этого. Честно, не хотела, но все зашло слишком далеко.

Ребята наперебой бросились рассказывать учительнице, как я неожиданно озверела и набросилась на Альбину без всякой причины. Валентина Григорьевна, глядя на меня с укором, выслушала их, а потом прочитала мне длинную нотацию о том, что агрессию нужно контролировать, особенно в таких ситуациях. Я слушала ее, но слова казались пустыми, они не доходили до меня, как будто я была за стеклом.

Минут через тридцать в школу приехала мать Альбины. В это время шел урок, но она все равно зашла в класс и попросила у Валентины Григорьевны разрешения вывести нас с Альбиной в коридор, чтобы я могла извиниться перед ее дочерью.

— Ты невоспитанная, ужасная девочка с дурной наследственностью! Ты опасна! Опасна для нормальных детей! — ее пальцы вцепились мне в плечи, и она начала трясти меня так, что моя голова моталась из стороны в сторону. — Была бы моя воля, я бы тебя так отлупила, что мало не показалось бы. Немедленно извинись перед Альбиной! Или тебя исключат и отправят в спецшколу для таких же дебилов. Извиняйся! Быстро!

— Не буду, — пробормотала я себе под нос, уставившись в пол. — Лучше уж спецшкола.

— Извиняйся, я сказала! — мать Альбины снова замахнулась на меня, как будто собиралась ударить.

— Извини, — вдруг тихо сказала Альбина.

— Я не тебе говорила, Альбина! Это она должна извиниться перед тобой! — воскликнула ее мать, явно не ожидавшая такого поворота.

— Извини меня, Даша. Я была не права, — голос Альбины звучал уже тверже. — Мам, это я виновата. Если бы она сказала о тебе то же, что я о ее маме, я бы ее вообще убила.

— Альбинушка, что ты такое говоришь? — на лице женщины отразилось удивление. — Она губу тебе разбила, зуб выбила! Ее должны наказать! Я добьюсь ее исключения. Она псих, ей не место в этой школе.

— Губа заживет, а зуб был молочным, он все равно бы выпал. Если ты расскажешь директору, я ему тоже расскажу, что именно я говорила о ее родителях. Я слышала ваш разговор с Валентиной Григорьевной.

Женщина шумно выдохнула, ошеломленная. Ее лицо потемнело, она явно не ожидала такой реакции.

— Ох, Альбина… Ладно, разбирайтесь сами, — покачав головой, она резко развернулась и ушла прочь.

Я стояла молча, не веря своим ушам. Альбина посмотрела на меня с каким-то странным сожалением.

— Я тоже не хотела тебе зуб выбить, — тихо сказала я, наконец, нарушив молчание.

На следующей перемене Альбина резко швырнула свой портфель на мою парту, глядя на меня без всяких церемоний:

— Все, сажусь с тобой. Может, у тебя хоть мозги на место встанут.

Я лишь безразлично пожала плечами, никак не реагируя. Валентина Григорьевна, заметив нас, удивленно поправила очки и бросила на нас быстрый взгляд, но предпочла ничего не говорить. Очевидно, такой поворот событий ее удивил, но вмешиваться она не стала.

Альбина, как ни странно, приложила немало усилий, чтобы изменить ко мне отношение одноклассников, хотя первоначально именно она была виновницей их насмешек. Сначала все думали, что ее внезапная дружба со мной — просто повод для очередной шутки, и что рано или поздно она что-то устроит, чтобы посмеяться надо мной вместе с ними. Ребята ждали, что это всего лишь временная игра. Но со временем они поняли, что Альбина всерьез решила поддержать меня.

Она нашла способ объяснить мою отстраненность и медлительность. Альбина уверенно заявляла, что я просто приехала из деревни, где "время идет медленнее". По ее словам, моя заторможенность — это всего лишь результат того, что я еще не привыкла к городскому ритму, но со временем, когда я "перестроюсь", не буду ничем отличаться от остальных.

Постепенно мы с Альбиной стали настоящими подругами, которых сложно было представить друг без друга. После занятий я часто оказывалась у нее дома — мы проводили часы в ее уютной комнате. Я сидела за столом, царапала карандашом на бумаге какие-то наброски, а она без умолку болтала, рассказывая истории о школе, мальчиках, ее семье и о том, что видела по телевизору. Казалось, что я ее не слушала, полностью сосредоточенная на своих рисунках, но Альбина знала, что я слышу каждое слово.

Иногда, когда она на секунду замолкала, я поднимала голову от своих набросков и смотрела на нее, словно спрашивая: "Что случилось? Почему ты перестала говорить?" Она замечала мой взгляд, немного задумывалась, а потом вдруг что-то вспоминала и снова начинала говорить, как будто и не прерывалась. Это было нашим негласным ритуалом — я рисовала, она говорила, и мы обе находили в этом свое спокойствие.

Мы стали близкими подругами, как две половинки апельсина, которые идеально дополняли друг друга. Альбина обожала быть в центре внимания, шутить и рассказывать всякие истории, а я предпочитала молчать и слушать, погружаясь в свои мысли.