Мне уже не больно

Мы пройдем через это вместе

Охрана Венского, не говоря ни слова, подхватила нас обеих. Мы не сопротивлялись, не было ни сил, ни смысла. Лану тянули, как безжизненную куклу, и только ее тихое, прерывистое дыхание напоминало, что она еще жива.

Меня тоже грубо дотащили до моей комнаты, в которую нас заперли. Звук закрывающегося замка будто приговорил нас к этому аду, но хуже всего было осознание, что теперь я ничем не могу помочь Лане.

Я с трудом прижалась к ней, шепотом умоляя, чтобы она держалась. Мы ведь обещали сбежать, обещали быть вместе…

Голова кружилась, комната немного плыла. Я склонилась над Ланой, боясь худшего. Она лежала на полу, скрючившись в той самой позе, в которой ее оставил охранник. Не двигалась. Выглядела ужасающе: правый глаз заплыл, налившийся багровым синяком, который растянулся на лоб и щеку. Разбитая губа опухла и кровоточила. Футболка задралась, обнажив на бледной коже крупные синие пятна. Единственный здоровый глаз смотрел безучастно. Только по тому, что ее длинные ресницы медленно смыкались и размыкались, можно было понять, что она все еще в сознании.

— Эй, — я осторожно коснулась ее плеча, пытаясь вывести из этого состояния. — Давай, вставай, тебе надо прилечь.

Она не шевельнулась, только губы дрогнули едва слышно:

— Зачем? Все уже кончено.

— Хотя бы затем, что думать об этом на кровати гораздо приятнее.

— Дура… — попыталась улыбнуться, но на лице отразилась боль. Получилось страшно.

Я протянула руку, и после долгих колебаний она приняла ее. Пошатываясь, мы доковыляли до кровати. Я помогла Лане лечь, а сама опустилась на пол, откинув голову на край матраса.

— На окне решетки. Выбраться не получится, — задумчиво произнесла я сама себе, осознавая всю безысходность ситуации.

— Опять строишь планы? Стратег хренов! — сдавленно хохотнула Лана и тут же зажалась от боли.

— Живот болит, — тихо пожаловалась она, а затем едва слышно добавила: — Чего ты там уселась? Иди ко мне, я подвинусь.

Я понимала, что мой жест — уступить ей кровать — не будет оценен, но спорить не стала. Легла рядом, чувствуя ее тяжелое дыхание рядом.

— Давай я принесу полотенце и смочу холодной водой. Так будет легче.

Она покачала головой, отказываясь:

— Не надо… Я что, так уж плохо выгляжу?

— Нет, не сильно, — соврала я, хотя внутри меня все переворачивалось от боли за нее.

— Не ври. Я чувствую, что лицо все в синяках.

— Да, синяки тебе шарма не добавляют… Выглядишь ты мерзко.

Она хрипло усмехнулась:

— Тебе тоже досталось. — Лана осторожно коснулась пальцами моей головы, и я тут же вздрогнула от боли.

— Это от удара о стол, если уж быть точной, — усмехнулась я, пытаясь разрядить обстановку.

— Зачем ты полезла? — в ее голосе прозвучали строгие нотки. — Могла бы отвернуться.

— По-твоему, я должна была смотреть, как он тебя убивает?

— Смотреть не обязательно. Могла бы просто не вмешиваться. Надо было стоять на месте.

— Надо было зарубить его топориком для мяса! Как я не додумалась?

— И хорошо, что не додумалась! — Лана легко стукнула меня по лбу кулаком, как бы в шутку, но мы обе знали, что в этом есть правда.

— Жаль, что я не Альбина. Она бы ему наваляла как следует.

— Кто такая Альбина? Расскажи.

Я улыбнулась, вспоминая свою подругу детства, которая всегда защищала меня, когда никто не мог.

Мне показалось, что Лана просто хочет отвлечься, замять тему с Лазаревым, уйти от своих тяжелых мыслей. И я начала рассказывать. Про Альбину, про Пашу, про родителей, про бабушку… И про тот вечер в подвале. Раньше я рассказывала ей многое, но никогда так детально, и тем более не касалась подвала. А сегодня что-то надломилось во мне, я впервые решила раскрыть эту тайну.

Лана слушала внимательно. Иногда кивала, иногда задавала вопросы. Я видела, как менялось выражение ее лица: временами оно мрачнело, словно тучи собирались, а иногда застывало, будто она пыталась понять, что стоит за каждым моим словом. Ее ладонь лежала поверх моей руки, и, может быть, именно это придавало мне сил, позволяя продолжать говорить.

— А ты… — я остановилась на мгновение, не зная, как лучше задать этот вопрос. — Ты расскажешь мне о себе?

Лана отвела взгляд в сторону, явно не желая уходить в свои воспоминания.

— Тебе правда это интересно?

— Правда, — твердо ответила я, смотря ей прямо в глаза. Я знала, что после всего, что только что рассказала, его отказ был бы, по меньшей мере, несправедлив.

Она вздохнула, словно примиряясь с неизбежностью:

— Ну, слушай… — ее голос был спокойным, но в нем слышалась усталость. — Когда-то давно, в другой жизни, у меня была семья. Настоящая, любящая. А потом ее не стало. Мне тогда было четырнадцать. Они ехали забирать меня из лагеря на машине. На серпантине водитель фуры не справился с управлением, ее занесло. Наша машина сорвалась в обрыв. Никто не выжил. Ни мама, ни папа, ни сестренка. — Она сделала паузу, сглотнула, а ее взгляд стал пустым. — Бабушек и дедушек у меня не было, а остальные родственники… да у них и так своих проблем хватало. Вот так я попала в детдом.

Я замерла, не в силах даже пошевелиться, слушая ее слова. В горле пересохло, и я поняла, что мое прошлое, с его болями и страхами, на фоне ее истории казалось почти ничтожным.

— Сначала было трудно, — продолжала Лана, ее голос становился хрипловатым, будто каждое слово было выжжено болью. — Но потом как-то привыкла. А когда наша группа достигла совершеннолетия и до выпуска оставалось пару месяцев, к нам приехали люди. Обычные люди. Ничего особенного. Предложили нам, выпускникам, путевки в санаторий в Сочи. Бесплатно. Автобус сразу организовали. Но ехать должны были только пятнадцать человек.

Она замолчала на мгновение, словно возвращаясь мыслями в тот день.

— В актовом зале воспитатель зачитывала фамилии, — Лана усмехнулась, но без радости. — Мы стояли на сцене, как идиоты, слушая неискренние аплодисменты. Выбрали девятерых парней и пятерых девчонок. А потом дали полчаса на сборы. Мы, несколько человек, не хотели ехать. Но кого это волновало?

Лана замолчала, ее лицо застыло, взгляд потускнел. Я напряглась, чувствуя, что сейчас она скажет что-то, от чего у меня внутри все перевернется.

— Автобус остановился у огромного забора, — ее голос стал еле слышным. — И за этим забором нас ждал настоящий ад.

Лана прикрыла глаза, оставив меня в полной тишине, а сердце гулко застучало в груди, будто предчувствуя беду, которую несла ее история.

Лана продолжила, ее голос стал низким, почти шепотом, словно каждое слово рвалось сквозь боль:

— Двоих, тех, кто не особо понимал, куда попали и что с ними теперь происходит, убрали уже в первые сутки. Показательно, на глазах у всех остальных, чтобы никто не рыпался. Месяца через два куда-то увезли Ленку и Вальку. Я больше их не видела. Гоша, наш тихий умник, который всегда все планировал наперед, умер от травм примерно в то же время. Его жизнь, которая по его планам должна была продлиться еще десятки лет, закончилась в борделе. Я не знаю точно, что с ним делали, но слышала его вопли, а потом случайно увидела его тело.

Я содрогнулась, представляя себе этот ужас, но Лана не дала мне времени осознать все до конца. Она продолжила:

— После этого я подсела на таблетки. Вернее, мне помогли подсесть. Я не знаю, смогла бы выжить без них. Каждый из нас пытался выжить как мог. Нас переломали и переплавили, а потом собрали заново, но уже не нас, а то, что им нужно было. Мы перестали быть теми, кем мы были, когда попали сюда. Прежних нас больше не существовало.

Она вздохнула тяжело, а затем, с горькой усмешкой, добавила:

— Я сдружилась с Алексеем, с которым в детдоме мы были в вечных контрах. Я тогда считала его уродом, но, как оказалось, он не был таким уж плохим. Был… Умер от передоза незадолго до того, как Лазарев выкупил меня. После года ада.

Лана замолчала, а я не знала, что сказать. Все слова казались слишком пустыми, слишком мелкими рядом с ее исповедью. Мое сердце сжалось, а разум не мог охватить всего того кошмара, через который она прошла.

Я положила свою руку поверх ее, чувствуя, как дрожь пробегает по ее телу, и тихо произнесла:

— Ты выжила. И ты здесь.

Я смотрела на нее, как на святую, как на спасителя, на того, кто вынес на себе всю боль этого мира, но все еще остался стоять.

— Лучше выполнять все желания одного, чем находиться в вечном страхе, — Лана говорила медленно, словно каждое слово прокладывало новый путь через ее боль. — От мысли, что принесет с собой следующий день. Новый день — новые монстры, разные снаружи, но с одинаково гнилым нутром. Были и такие извращенцы, что… — угол ее рта дернулся, как будто на мгновение отразив то, что она старалась скрыть. — А для него я осталась просто шлюхой. Симпатичной, безотказной и безмозглой.

Ее голос был пропитан едкой горечью, и я почувствовала, как эта горечь проникает внутрь меня, разрывая сердце на части. В ее истории был настоящий ад, но она рассказывала об этом так, будто все уже давно не имеет значения.