Мне уже не больно

А для меня оно остановилось

Потом был поминальный обед в нашем доме. Накрыли два стола, сдвинутые вместе — один пришлось брать у соседки. Вся комната была заставлена табуретками и стульями, собранными со всех уголков дома, и люди теснились вокруг, ели и вели разговоры, будто это был обычный день. Их голоса перемежались тихим смехом, как будто они уже забыли, зачем здесь собрались. Мне это казалось странным, почти абсурдным — как можно смеяться и шутить, когда всего несколько часов назад они стояли на кладбище, провожая моих родителей?

Люди ели, говорили о своем, не останавливаясь, даже когда бабушка принесла еще еды. Никто не обращал внимания на то, что я сидела, словно в оцепенении, глядя в пустоту. Я не могла понять, почему этот день, который должен был быть наполнен болью, вдруг превратился в какое-то странное пиршество.

Когда все было съедено, остатки смахнули в заранее приготовленные пакеты, а люди, не прощаясь, разошлись по домам, унося с собой еду, как будто это был последний ритуал, которым они могли проводить моих родителей.

Когда все ушли, дом опустел, став холодным и тихим. Осталась только полная тетя Варя, повариха из нашей единственной столовой, которая готовила поминальный обед. Она, вместе с бабушкой, собрала всю посуду в две огромные горы и начала мыть ее в алюминиевых тазах, которые встали посреди кухни. Я смотрела на их уставшие руки, которые безмолвно терли тарелки и стаканы, и осознавала, что для всех остальных жизнь уже продолжалась. А для меня она остановилась.

Звук воды, льющейся в таз, тихие перешептывания бабушки и тети Вари — все это действовало на меня, как странный фон. Я сидела неподвижно, как в гипнозе, и наблюдала, как они моют посуду, одну тарелку за другой. Это было так буднично, так обыденно, словно мы не похоронили моих родителей, а просто провели очередной ужин, как и в любой другой день.

Но я знала, что этот день был совсем не таким. Он изменил все.

Я сидела на деревянном стуле, невидяще глядя перед собой, в полусонном состоянии, когда услышала слова тети Вари, пробивающие меня, как удар под дых.

— Вот ведь как. Ужрались, заразы, дитя сиротинкой осталось, а им бы только выпить на халяву, — произнесла она, сжимая губку, оттирая очередную тарелку. — Это ведь из-за них… Они погибли из-за этих пьянок. Если бы они не поехали туда… Все это из-за спиртного. Такие нормальные вроде были, а так напились тогда. Понимаю, праздник, веселье, и все такое! Но ведь у них ребенок остался!

С каждым ее словом во мне закипала ярость. Как она может так спокойно осуждать моих родителей, которых больше нет? Как смеет она судить тех, кто был рядом в тот день? Я знала, что в тот вечер отец много выпил, он любил выпить… А потому пустил за руль своего друга. Но этот друг, хоть и был только слегка подшофе, все же не справился с управлением. В итоге он сам отделался легким испугом, а моих родителей больше нет. И вот теперь их нет в моей жизни, а я осталась сиротой.

Я не хотела думать об этом. Не хотела признавать, что, возможно, если бы мой отец не пил, он бы сам сел за руль, и все сложилось бы иначе. Может быть, тогда и жизнь моя пошла бы другим путем, без этого ужаса и бесконечной пустоты. Но тетя Варя, не зная ни одной детали, своими словами словно ножом прокалывала и расширяла образовавшуюся рану.

— Варя, думай, что говоришь. Меня не жалеешь, хоть ребенка пожалей, — вдруг резко оборвала ее бабушка. Она заметила, как мои кулаки судорожно сжались, а в глазах заблестели слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать.

Мне хотелось вскочить, закричать на тетю Варю, чтобы она замолчала. Как она может говорить такие гадости? Это все лишь злые сплетни, которыми развлекаются скучающие старухи, те, кто уже прожил свою жизнь и теперь пытается лезть в чужую. Тетя Варя была не та, кто должен судить. Я помню, как, идя домой из школы, часто видела ее, когда она матом и пинками гнала своего мужа-алкаша домой. Как может человек, который сам живет в таком хаосе, осуждать моих родителей?

— Да жалко мне ее, — не унималась тетя Варя, бросив взгляд на меня. — Ты бы сдала девчонку в детдом. Ты старая, не выдюжишь уже. И куда двоих тянуть на одну пенсию?

— Варь, вот не лезла бы ты не в свое дело! — резко ответила бабушка, не теряя терпения, но добавив сталь в голос. — Я справлюсь. Мы справимся. Верно, Дашенька? — ее голос был полон твердости, и, глядя на ее лицо, я знала, что она верила в то, что говорит.

Я не могла выдавить из себя ни слова. Просто кивнула, хотя внутри меня все разрывалось от обиды и боли.

После ухода тети Вари дом наполнился странной, удушающей тишиной. Казалось, что даже стены вздохнули с облегчением, когда ее громкий голос и тяжелые шаги стихли за дверью. Бабушка медленно поднялась со стула и, не сказав ни слова, взялась за тряпку. Она вымыла полы, не обращая внимания на усталость, которая уже давно поселилась в ее глазах. Каждый ее шаг был тихим и размеренным, словно любое движение — это маленькая борьба с накопившейся болью. Когда последний кусочек пола блеснул чистотой, она наконец присела на кровать, ссутулившись от усталости, как будто ее тело больше не могло держать этот груз.

— Дашенька, иди сюда, — позвала она с теплотой в голосе. Я нехотя подошла ближе, чувствуя внутреннее сопротивление. Но бабушка, словно не замечая моей сдержанности, нежно приобняла меня, ее руки мягко легли мне на плечи. Я пыталась вырваться из этого объятия, чувствуя себя неловко, но ее прикосновение было спокойным и таким заботливым, что сопротивление постепенно таяло, как лед на солнце.

— Как же ты худенькая, Дашенька, невесомая почти, — шептала бабушка, гладя меня по спутанным волосам. Ее прикосновения были такими нежными, словно она боялась, что я могу рассыпаться прямо у нее в руках. — Слышишь, я никогда тебя никому не отдам! То, что случилось, это самое худшее, что могло с тобой произойти. Мы поедем в Москву. Ты будешь жить со мной, и все у тебя будет хорошо. Мы справимся, слышишь? Худшее уже позади. Все будет хорошо.

Ее голос был таким уверенным, словно она пыталась убедить и меня, и себя в том, что впереди действительно ждет светлое будущее.

Как же она ошибалась! Худшее случилось не тогда, а спустя несколько лет. Если бы не тот злополучный день, бабушка была бы жива, и моя жизнь могла бы сложиться иначе. Я бы не оказалась в психбольнице, где с помощью психотропных препаратов уничтожили почти все мои эмоции. Почти все — но не память. Память осталась живой, болезненной и неугасающей. Она билась внутри меня, как раненая птица, напоминая о том, что никакие таблетки не способны стереть то, что я пережила.

Рядом с маленькой, хрупкой фигуркой, символизирующей меня, я поставила большую цилиндрическую фигуру. Вадим — инопланетянин, как я его про себя называла, — смотрел на меня внимательно, не торопя, но ожидая пояснений.

— Это мама, — тихо сказала я, словно боясь, что если скажу громче, все разрушится.

Он кивнул, а потом спокойно, но настойчиво произнес:

— Скажи ей что-нибудь.

— Что, прям вслух? — я вздрогнула, услышав этот запрос. Это казалось странным, почти нелепым.

— Вслух, — повторил он, ни на секунду не изменив выражения лица.

— Это… как-то глупо, что ли, — я нервно усмехнулась, не зная, как справиться с нахлынувшими чувствами. Все это казалось театром, ненужным и бессмысленным.

— Меня ты можешь не стесняться, — он слегка наклонился вперед, его голос стал чуть мягче. — Представь, что она тебя слышит. Какие слова ты бы ей сказала?

Я замерла. Эта мысль — сказать маме что-то, чего я не успела, — вдруг захлестнула меня.

Преодолевая неловкость и стараясь отвлечься от ощущения абсурда, я все-таки начала говорить, осипшим от волнения голосом:

— Мама… Я люблю тебя… — прошептала я, сжимая холодную, безжизненную деревянную фигурку в ладони так сильно, что пальцы побелели. — Я не знаю, где ты сейчас, но больше всего на свете хочу, чтобы тебе было спокойно, чтобы ты наконец обрела покой. Я готова верить во что угодно, хоть в рай, хоть в другие жизни… Лишь бы знать, что ты счастлива. Лишь бы знать, что тебе не больно.

Слова вырывались тяжело, через комок в горле, каждая фраза словно резала сердце, но я не могла остановиться.

— Прости меня, мама… Прости за все, что я не сказала тебе, когда была возможность. Прости за то, что не всегда была рядом, когда тебе это было нужно. Если бы я знала, как все сложится… если бы я знала, что останусь без тебя… Я бы делала все иначе, — слезы подступили к глазам, я сглотнула, но продолжила дрожащим голосом. — Я была такой упрямой, капризной… Ты ведь всегда была рядом, а я принимала это как должное. Я не знала, что однажды тебя не станет.

Я закрыла глаза, ощущая, как по щекам катятся горячие слезы.

— Если бы я могла вернуть время… если бы могла обнять тебя хоть раз… Сказать, как сильно я тебя люблю…

Слезы начали обжигать щеки, словно каждая капля прожигала кожу. Я чувствовала, как они щиплют глаза, но остановить их не могла. Раньше мне всегда удавалось сдерживать эмоции, прятать их глубоко внутри, но теперь все рухнуло. Слезы текли сами по себе, и с каждой новой каплей боль становилась еще острее, еще невыносимее.

Инопланетянин сидела напротив, ее взгляд был направлен вниз, и лицо оставалось холодным, непроницаемым. Казалось, все происходящее для нее — просто очередная часть работы, будто мои слезы и боль были чем-то обыденным, лишенным настоящего смысла.

Я взяла следующую фигурку — параллелепипед — и поставила ее в тот же ряд, но на самую последнюю клетку, подальше от мамы. Я сразу почувствовала, как сжалось сердце, когда мои пальцы коснулись этой фигуры.

— Это отец, — сказала я, даже не поднимая взгляда.

Вадим, наконец, проявил интерес, его голос стал чуть мягче:

— Почему он не рядом с мамой?

Я с трудом заставила себя говорить дальше, чувствуя, как внутри все закипает от воспоминаний:

— Он обижал ее… — повторила я, чувствуя, как в горле встает ком. — Заставлял пить, даже когда она не могла больше. Он наливал ей полный стакан, и она пила, хотя я видела, как ей было плохо. Ее потом тошнило, она сидела на полу в ванной, держась за живот, но все равно пила. Она делала это только для того, чтобы он был добрее, чтобы он скорее уснул и не кричал. Она знала, что иначе ему было не остановиться. Если она отказывалась — он злился, и тогда все превращалось в хаос.