Мне уже не больно

Даже спустя время

Мир вокруг меня вдруг начал шататься, как будто стены сами по себе ожили и стремительно надвигались. «Ее больше нет» — эти слова отдавались эхом в ушах, словно чья-то злая насмешка. И с каждым повторением это казалось все реальнее, все ближе. Потом все стало словно сжиматься вокруг, пока тяжелый потолок не обрушился на меня, давя и погребая под своей тягостью.

Единственное, что удерживало меня в этом мире, вдруг исчезло, как будто кто-то выдернул последнюю нить, связывающую с реальностью.

Когда я очнулась, поняла, что лежу на койке. Надежда Александровна сидела рядом, откинув одеяло. Все вокруг было затянуто странной тишиной, только слабый свет лампы освещал ее лицо.

— Ее больше нет, — прошептала я, голос еле слушался, дрожал. Слезы уже жгли глаза, и я пыталась их удержать, но не смогла.

Она ничего не сказала. Молча притянула меня к себе, обняла крепко, как будто боялась отпустить. И тогда я не сдержалась. Рыдания вырвались из груди, и слезы хлынули потоком. Она просто гладила меня по спине и плечам, ни слова, только теплые, успокаивающие прикосновения, словно давая понять, что в этот момент я не одна.

Во второй раз тетя появилась недели через две. В руках она держала пакет с апельсинами, словно это могло смягчить тот холод, который веял от ее прихода. Она зашла в палату с легкой небрежностью, как будто это был просто очередной визит к соседке, а не ко мне, в больничную палату, пропитанную тяжелым воздухом.

— Вот, принесла тебе апельсинов, — сказала она, бросив пакет на тумбочку у кровати, не утруждая себя лишней заботой.

Я молча посмотрела на этот пакет. Сладкие фрукты как-то не вязались с ее образом и совсем не вызывали радости.

— Ну, как ты тут? Тебя тут хорошо кормят? Спишь нормально? — Тетя говорила мягким, как ей казалось, заботливым голосом, но каждое слово ее тянуло за собой тяжесть, которую я уже почти не могла выносить.

Она старалась выглядеть дружелюбно, замялась на секунду, словно не знала, как начать, а потом выдала:

— Дашенька, я не хочу, чтобы между нами было недопонимание, — тетя сделала паузу, будто обдумывала каждую фразу. — Ты всегда будешь частью нашей семьи и всегда можешь рассчитывать на нашу помощь. Не хочу, чтобы ты осталась на меня в обиде.

Ее голос прозвучал так, словно она действительно заботилась обо мне, но за словами скрывалась реальная причина ее визита.

— Квартиру бабушкину мы продаем, — выдала она, наконец. Я почувствовала, как холод сковал грудь. — Мишеньке нужно расширяться, у него скоро ребеночек будет. Я вот-вот бабушкой стану.

В ее словах сквозила гордость, но меня это только больнее ударило. Я смотрела на нее и молчала.

— Нотариус сказала, что нужно подождать, чтобы оформить документы, — продолжала тетя, даже не замечая, что со мной происходит. — Ну, так же будет правильно, сама как думаешь? У тебя в деревне дом есть. Много ли тебе надо, одной? А у Мишеньки семья.

Я слушала это и не могла поверить, что она всерьез так думает. Как будто я осталась без ничего, и теперь от меня просто можно избавиться.

— Тем более в деревне тебе будет лучше. Там людей поменьше, тебе поспокойнее будет, — добавила она, словно решая за меня всю мою жизнь. — Но знай, мы денежкой тебе всегда поможем, только попроси. Мы же родня, как-никак. Я вот все хлопочу сейчас, бегаю, в клинику тебя оформляю.

Она говорила это с таким спокойствием, будто только что предложила мне стакан чая.

— Какую еще клинику? — переспросила я, чувствуя, как в голове все плывет от действия успокоительных. Соображала медленно, как будто мысли двигались сквозь густой туман.

— Какую? Психиатрическую, конечно, — ответила тетя, как ни в чем не бывало, словно это было самое логичное продолжение разговора. — У тебя же травма. Ну, извини меня, но после такого никто в своем уме не останется.

Она засмеялась нервно, протягивая мне пакет с апельсинами.

— Витаминчики бери, — добавила она с деланным сочувствием. — Это все тебе на пользу, надо силы восстанавливать.

На долю секунды я замерла, а потом вдруг осознала, что происходит. Слова тети будто молотом ударили по сознанию. Псих… Она считает меня психом. Внутри все мгновенно вспыхнуло, ярость накатила с такой силой, что я даже не почувствовала, как пальцы сами сжались на ручке пакета.

Пакет с апельсинами полетел в стену с оглушительным стуком, фрукты рассыпались по полу, катаясь в разные стороны, как маленькие яркие шарики.

Я молча развернулась и вышла из палаты, чувствуя, как внутри все кипит, словно внутри меня разливается огонь. Мне нужно было вырваться наружу, сбежать хотя бы на несколько минут, чтобы не видеть ее фальшивого лица и не слышать притворных слов. Я закрыла за собой дверь и, опершись на холодную стену в коридоре за углом, просто стояла там, стараясь успокоиться. Сердце билось тяжело, глухо, как будто стучало в пустоту.

Через некоторое время я услышала, как тетя ушла, ее шаги стихли вдали. Только тогда я решилась вернуться обратно. Когда открыла дверь, палата встретила меня тишиной. Я посмотрела на пол. Апельсины, яркие, солнечные, по-прежнему валялись, раскатившись в разные стороны. Казалось, они замерли на холодном полу как немое напоминание о разговоре, о том, что я для нее теперь чужая. Бесполезные, как и ее обещания.

Я осторожно поставила в центр доски ту самую особую фигуру — самую крупную, с пятигранником в основании. Эта фигура символизировала человека, от которого сейчас зависела вся моя жизнь. Он вытащил меня из того ада с болотными стенами, где не было света, где все было лишено смысла. Он заботился обо мне, кормил вкусной едой, одевал в чистую одежду и ничего не просил взамен. Его обещание, данное в нашу первую встречу, когда я была еще полузабытым человеком — заботиться обо мне и не причинять вреда — это единственное, что твердо запомнилось в те смутные, пьяные таблетками дни. И, что самое важное, он сдержал свое слово.

Рядом с ним я поставила фигуру Ангелины. Она тоже сыграла важную роль в моей судьбе. Ее жалость, хотя и неярко выраженная, все же спасла меня от участи стать живым учебным пособием для ее студентов.

На последний шаг я решалась долго, словно стояла на краю пропасти, откуда доносился тот самый, давно забытый крик. Каждый раз, когда я хотела добровольно вернуться к тем воспоминаниям, что пыталась стереть из своей памяти, внутри что-то протестовало. Если днем мне удавалось гнать их прочь, то ночью они обрушивались на меня с новой силой. Я просыпалась, задыхаясь, от собственного крика, мокрая от липкого пота, с отчаянным чувством облегчения, когда понимала, что это всего лишь кошмар, а не реальность.

Но сегодня я знала, что больше нельзя убегать. Я не могла оставаться в этом круге ужаса, который каждый раз накрывал меня, когда стоило только расслабиться. Если вспомнить то, что я прячу глубоко внутри, поможет избавиться от этой тьмы, которая отравляет меня изнутри, я просто обязана попробовать.

Я очень тяжело переживала предательство Паши. Казалось, что вся его симпатия ко мне исчезла, когда стало ясно, что у меня нет денег. Если нет средств — то и встречаться со мной незачем. Внучка поломойки, в старых шмотках, стоптанных кедах, совершенно не достойна его внимания. Позориться с такой он не хочет. В школе и на тренировках Паша либо делал вид, что не замечает меня, либо здоровался сквозь зубы, будто это я чем-то обидела его, а не он меня.

Это продолжалось достаточно долго. Настолько долго, что эта его холодность казалась новой нормой. Даже когда мы закончили школу и поступили в наш местный вуз, все осталось по-прежнему. Но я ждала… Ждала, что когда мне исполнится восемнадцать, он хотя бы поздравит. Ведь когда-то, в те беззаботные дни, Паша говорил, что будет первым, кто поздравит меня с совершеннолетием. А я наивно на что-то рассчитывала, думала, что этот день станет чем-то особенным, что все изменится… Глупая.

В университете мы с Пашей учились на одном курсе. Нас взяли туда почти по блату благодаря нашим танцевальным успехам. Университет поддерживал такие программы, и участие в конкурсах играло свою роль при поступлении.

Когда я принесла домой новость о том, что поступила на бюджет, бабушка не смогла сдержать слез. Она стояла у стола, слегка пошатываясь от волнения, и вытирала глаза своим стареньким платком. Ее руки дрожали, и в этот момент я поняла, как много это для нее значит.

— Дашенька, я знала, я всегда знала, что ты справишься, — шептала бабушка, будто боясь, что громкие слова разрушат этот счастливый момент. — Ты умничка, теперь у тебя будет хорошее будущее. Я всегда верила в тебя.

Ее глаза светились гордостью, и я не могла не улыбнуться в ответ. Мое сердце наполнилось теплом, и радость за нее была даже больше, чем за себя. Я радовалась тому, как сильно это ее обрадовало.

— Бабушка, теперь тебе не о чем беспокоиться, — сказала я, осторожно взяв ее за руку. — Все будет хорошо.

Она только кивала, смахивая слезы, и снова начинала говорить, что теперь моя жизнь точно изменится.

Тем временем Альбина, хотя и поступила вместе со мной, пошла на платной основе. Я знала, что ее семья не бедствовала, и она даже шутила об этом:

— У меня ведь и так все будет, зачем мне напрягаться, — говорила она, махнув рукой, будто это ничего не значило. Но я видела, что ей было немного обидно.

— Да ладно, — сказала я ей однажды, пытаясь поддержать. — Главное, что мы теперь вместе и в универе тоже.

— Куда же ты без меня! — шутила она, подмигивая.

На самом деле, мне было приятно, что у меня есть такая близкая подруга, готовая шагать со мной хоть в огонь, хоть в воду. И в универ тоже. Альбина всегда оставалась той самой опорой, на которую можно было положиться, даже если жизнь преподносит сюрпризы.

А вот наличие Паши нас обеих напрягало. И порой мне казалось, что Альбину это напрягало гораздо больше чем меня.

— Урод, — шипела Альбина всякий раз, как Паша попадался ей на глаза. — Втащила бы этому ублюдку, да его итак жизнь обделила мозгами. Да и рожей не вышел, как был тощим уродом, так и будет таким навсегда!

А я каждый раз только молча кивала, хотя внутри все переворачивалось. Слова Альбины вроде бы должны были приносить мне облегчение, заставить забыть боль, но почему-то каждый раз, когда я видела Пашу, что-то цепляло меня глубоко внутри. Что-то не давало покоя. Казалось, что-то обожгло мою душу, и этот ожог не проходил, даже спустя время.