Олигарх и отчаянная разведенка

16

Я тщательно умываю лицо. Прохладная вода стекает по коже, смешиваясь с остатками малинового варенья.

И только в 50 лет я понял о том, что очень тяжело вымыть малиновое варенье из бороды. Оно забивается в седые волоски, липнет… Гадость.

Срываю с крючка мягкое махровое полотенще. Протираю лицо, шею, грудь. Скидываю с плеч испорченную, заляпанную вареньем и кофе рубашку.

Выхожу из ванной в спальню.

Неторопливо направляюсь в гардеробную.

У двери, мрачный и молчаливый, стоит мой старший сын Андрей. Он прислонился к косяку, скрестив на груди руки. Его поза кричит о вызове. Он внимательно следит за каждым моим движением.

Вхожу прохладную просторную гардеробную. Хватаю первую попавшуюся рубашку — темно-синюю, почти черную. Накидываю ее на плечи. Возвращаюсь к сыну, стоящему уже посреди комнаты.

Медленно, одну за другой, застегиваю пуговицы на рубашке. Поднимаю на сына взгляд.

— Ты так и будешь молчать?

— Какого черта здесь происходит, папа? — вырывается у него, голос злой, сдавленный и возмущенный.

Я одергиваю ворот рубашки, заправляю полы в пояс брюк. Движения точные, выверенные, чтобы скрыть нарастающее внутри раздражение.

— Я так понимаю, тебя мама науськала, ты поэтому пришел. — Констатирую факт. — И раз у неё не получилось вышвырнуть детей из дома, то она считает, что выйдет у тебя.

— Папа, — хмурится Андрей, его красивое лицо искажается гримасой отвращения. — Тебя просят «решить этот вопрос» иначе.

— Решить иначе, — передразниваю я его же корпоративные холодные формулировки.

— Им здесь не место, — раздраженно цыкает.

В груди нарастает глухое, тяжелое раздражение. Все вокруг твердят, что я должен избавиться от моих внезапных внуков.

Что «вопрос с их существованием» я должен «решить иначе».

И все свято верят, что я, как маленький мальчик, обязательно послушаю их грозные речи, невероятно впечатлюсь и, конечно же, сделаю так, как они хотят.

А вот не угадали. Я уже принял решение. И от своего решения не отступлюсь. Даже если я уже сам начинаю сомневаться в его верности: мне тоже не понравилось варенье на моей роже и горячее кофе на груди, но… они останутся.

— Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь больно маме? — Андрей повышает голос.

Я подхожу к двери спальни, обхватываю пальцами холодную, отполированную до зеркального блеска ручку. Оглядываюсь на сына через плечо.

— А твоя мама не думает, что ей сейчас стоит засунуть все свои капризы в одно место и быть рядом со мной? — спрашиваю тихо, но отчетливо.

— Ты притащил в наш дом свою полудохлую внебрачную дочь! — Андрей уже бессовестно кричит на меня, его лицо заливается краской

Аж кулаки сжимает.

Я отпускаю ручку. Медленно разворачиваюсь к нему всем телом. Подхожу вплотную.

— В моём доме ты не смеешь на меня кричать, — тихо, но чётко говорю ему в лицо. — Я твой отец и криков от тебя, как от капризной девчонки, я терпеть не буду. И моя… — делаю паузу, — полудохлая внебрачная дочь — не твоя проблема.

— Ты жалок, — хрипло отвечает мне мой сын. Его дыхание сбивчиво. — Вот что я подумал, когда увидел, как трое мелких выродков размазывают по твоему лицу варенье. Какое-то дерьмо.

— Не дерьмо, — поправляю я его, возвращаясь к двери и наконец открывая ее. — А варенье. Малиновое.

Собираюсь уйти, но Андрей презрительно кидает мне в спину: — Я помогу маме с разводом.

Я оборачиваюсь через плечо и медленно вскидываю бровь. Я неожиданно хочу ударить сына по лицу.

— Все никак не оторвешься от мамкиной юбки? — спрашиваю с легкой, язвительной усмешкой. — Тебе бы свои проблемы решать, а не маме сопли подтирать. Мой тебе совет: не стоит сейчас на меня скалить зубы, сынок. А то я их тебе в воспитательных целях обломаю.

— Она мне не сестра! — цедит он сквозь зубы, и в его глазах настоящая, детская ненависть.

И вот тут я взрываюсь.

— Я тебя не прошу называть Марину сестрой! — я наконец срываюсь на разъяренный рев. — Сейчас тот момент, когда вы все должны заткнуться! Заткнуться и не истерить! Это, мать вашу, так сложно?! — я выдыхаю, пытаясь вернуть себе контроль, и перехожу на спокойный, но оттого еще более опасный тон. — Передай своей мамуле, что мне сейчас нужна рядом женщина, а не капризная пятидесятилетняя девочка! — ярость снова накатывает волной, и я не могу ее сдержать.

— Ах, так ты поэтому какую-то унылую бабищу нанял в няни? — усмехается мой сын. — Чтобы рядом была женщина?

— Я тебе сейчас рот с мылом помою, чтобы ты заткнулся, Андрей, и больше не смел такую ахинею нести! — рявкаю я, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу.

И из глубины коридора тонкий, но полный неподдельной ярости голосок: — Козел! Отстань от нашего дедули! Ты тут нам не нужен!

— Может, ты рот с мылом помоешь этой мелкой гадине? — шипит Андрей мне.

Я прищуриваюсь.

— Ей три года, Андрей. А тебе — двадцать шесть, — говорю я, и в голосе моем слышна усталое разочарование. — Но ведете вы себя одинаково. Хотя нет… — прищуриваюсь еще сильнее. — Разница есть. Эта «мелкая гадина» хотя бы вареньем меня накормила. А ты меня только дерьмом. Очень вкусно, сынок, спасибо!