Олигарх и отчаянная разведенка

34

— Слушаю, — растерянно говорю в трубку и нервно расхаживаю по пустой кухне.

Тяну свободную руку к лицу, инстинктивно желая вгрызться в ноготь указательного пальца, но тут же, с силой, отдёргиваю ладонь и прячу её за спину, сжимая в кулак.

— Мы с вами не знакомы лично, — в смартфоне раздаётся хриплый женский голос, в котором, несмотря на возрастную хрипотцу, чётко проскальзывают недовольные, властные нотки.

Голос, привыкший, чтобы его слушали, не перебивая.

— Да, мы с вами не знакомы, и я не совсем представляю, что вы от меня хотите и зачем позвонили, — выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Не от страха. От раздражения. Чую, что мать Марка из тех противных бабок, которые всеми помыкают.

На том конце воцаряется гнетущая и высокомерная тишина. Эта долгая пауза будто мне говорит: «Какая же ты глупая женщина, что не поняла с полуслова моих причин для звонка».

Я медленно выдыхаю. Жду, когда Роза Ивановна наконец-таки соизволит объяснить, зачем она хотела со мной поговорить.

— Наталья, — наконец вздыхает она, растягивая мое имя.. — Я хочу, чтобы вы поспособствовали тому, чтобы вся эта… сложная ситуация с Мариной и несчастными детьми разрешилась с максимальной пользой и выгодой для…

Она делает новую паузу. В этой тишине я слышу её усиленное, чуть свистящее дыхание. Пожилая дама подбирает слова:

— …для моих правнуков, — заканчивает она.

— Так… — медленно проговариваю я, отворачиваясь от окна кухни и упираясь свободной ладонью в прохладную, идеально гладкую столешницу из чёрного гранита. — Вы же согласны со мной, что нельзя отнимать детей у родной бабушки? И что прежде всего родная бабушка имеет право воспитывать внуков после такой ужасной трагедии, которая случилась с Мариной?

Я молчу. Не отрицаю и не соглашаюсь со словами Розы Ивановны. Я жду развития диалога, хотя уже чувствую кожей, куда клонит пожилая мать Марка.

— Вы, как женщина, должны понимать, как сейчас тяжело Анне. И в какой сложной ситуации оказалась… и моя невестка Пелагея, — продолжает она, и в голосе её звучит наигранное сочувствие, которое скрывает гнев.

— Допустим, — тихо отвечаю я и останавливаюсь посреди кухни.

— Так вот, я думаю, что вы бы могли со своей стороны… как-то повлиять на моего сына. — Она горько усмехается. — Он у меня очень упрямый мальчик, и его сейчас нужно подтолкнуть в верном направлении. Вы понимаете, о чём я?

— Не совсем, — хмыкаю я, снова начиная медленно ходить по кухне. Моя тень, длинная и беспокойная, пляшет за мной по светлым фасадам шкафов.

— Раз он вас нанял на работу и не уволил на следующий день, то он признаёт ваш авторитет как… — Она вновь делает паузу, подбирая слова. — …как женщины, как няни, которая знает, как заботиться о детях. И которая знает, как будет лучше детям.

Я отворачиваюсь к раковине, прижимаю холодные пальцы к переносице и закрываю глаза. За веками — цветные круги от напряжения.

— Так вот, — продолжает хрипло Роза Ивановна, и её голос теперь звучит наставительно, как у школьной учительницы. — Направьте моего сына к мысли о том, что Анна должна забрать детей. Так будет лучше для детей. И вы можете со своей стороны предложить ему, что вы останетесь в роли няни для детей, если он волнуется, что Анна не справится со своими обязанностями.

— Очень интересно, — медленно, по слогам проговариваю я, открывая глаза.

В отражении тёмного окна вижу своё бледное лицо.

— И ведь логично, Наталья, — торопливо, будто боясь, что я её перебью, вставляет она. — Вы должны понимать, что сейчас рушится целая семья. Крепкая семья. И я, как мать, не могу позволить того, чтобы брак моего сына пришёл к разводу после стольких лет…

— Хорошо, допустим, — перебиваю я её, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Допустим, я понимаю ваши материнские чаяния и беспокойство о Пелагее. И допустим, что я смогла уговорить Марка. Детей забирает Анна, а я продолжаю работать няней, но уже не в доме Марка Валентиновича, а в доме Анны. Но куда вы предлагаете деть Марину?

На том конце короткая, довольная пауза. Будто она ждала этого вопроса.

— Аня заберёт Марину вместе с детьми. И Марк вполне может обеспечить её содержание и лечение и в таком случае, когда она будет под крылом у матери. Какая разница, где организовать палату для Марины и где за ней будет ухаживать нанятая медсестра?

— Роза Ивановна, — говорю я очень тихо, почти шёпотом. — Вы, по сути, просите, чтобы я помогла избавиться Пелагее от внуков Марка Валентиновича и его дочери.

— Звучит слишком грубо, Наталья, — парирует она, но в её голосе нет отрицания.

Только лёгкий укор за прямоту.

— Ну, звучит так, как оно и есть, — слабо улыбаюсь я, хотя она этого не видит. Убираю руку от лица и начинаю массировать виски, где уже начинает ныть тупая боль.

— Наталья, если вы будете на нашей стороне, то мы сможем ситуацию… обыграть в нужном нам направлении, — её голос становится заговорщицким, скользким.

Я тихо смеюсь — коротко, беззвучно. А после убираю руку от лица, разминаю затекшую шею и открываю глаза. В отражении окна мои глаза кажутся тёмными, почти чёрными.

— Для начала, Роза Ивановна, Марк Валентинович уже давно не мальчик. И он сам способен принимать решения и не нуждается в манипуляциях матери. — Делаю глубокий вдох. — Затем, я должна сказать, что Марку Валентиновичу нужны эти дети. И если он примет решение всё же отправить внуков вместе с родной бабушкой, то он все ранво будет активно участвовать в их жизни и в жизни своей дочери. У вас не выйдет сейчас заставить пятидесятилетнего мужика сделать вид, что у него не было дочери и не было внуков.

— Наталья, вы меня не дослушали! — Роза Ивановна перебивает меня и повышает голос, в котором я теперь отчётливо слышу истерические, обидчивые нотки недовольства. — Я… я в долгу перед вами не останусь. Я могу быть очень щедрой. А у вас трое детей, вам бы не о чужих детях думать, а о своих родных!

Меня будто обдают кипятком. От этой наглой, циничной попытки купить меня, да ещё через моих детей, внутри всё внутри вспыхивает яростью..

— Мои родные дети, — говорю я медленно, отчеканивая каждое слово, и мой голос звучит низко и опасно, — тоже поддержали бы идею, что не надо с Марком Валентиновичем хитрить и идти на какие-то сомнительные уловки в желании угодить его маме и жене. Я мрачно смотрю перед собой на идеально чистую варочную панель. — И если вы принимаете мой авторитет в глазах Марка, то я вам скажу вот что: сейчас с Марком надо быть честным. И я буду прежде всего честна.

— Ах ты… хитрая дрянь! — Мать Марка переходит на змеиный, шипящий шёпот. — Всё же ты метишь на место Пелагеи! Да? Метишь! Хочешь занять тёпленькое местечко рядом с моим сыном? Наглая ты дрянь! Все-таки Пелагея была права, когда назвала тебя… престарелой шалавой!

Я замираю. Обида, жгучая и разъедающая, подкатывает к горлу, но следом за ней — волна такого дикого, очищающего гнева, что я снова слабо улыбаюсь. Улыбка выходит кривой, злой.

— Я, может быть, престарелая шалава, — говорю я, и голос мой вдруг становится ласковым, почти певучим. — А вот вы, Роза Ивановна, — престарелая грымза. Всего доброго.

Я убираю смартфон от уха, не слушая её захлёбывающих возмущений. Дрожащим пальцем нажимаю на красную кнопку отбоя. Звонок обрывается.

Медленно откладываю смартфон на холодную гранитную столешницу. Руки дрожат.

Обидно. Противно. И так… предсказуемо, но теперь у меня меньше вопросов, почему Марк по итогу сам превратился в надменного, высокомерного болвана.

Мать у него… стерва-болванка.

Дверь на кухню — тяжёлая, дубовая — медленно, бесшумно приоткрывается. На пороге, как тёмная, вытянутая тень, появляется Виктор. Он замирает. Его лицо в полумраке коридора кажется восковым. Он прищуривается на меня, и тонкие, бледные губы растягиваются в едва заметную, кривую усмешку.

— Роза Ивановна, — произносит он тихим, безжизненным голосом, — не забудет того, что вы назвали её престарелой грымзой.

Я вздрагиваю, не ожидавшая его появления.

— А вы подслушивали…

— Но, — продолжает он, делая один уверенный, бесшумный шаг вперёд. Его туфли не издают ни звука на кафеле. Точно вампир. — В этом мнении я с вами буду согласен.

Он останавливается в метре от меня, не спуская с меня своего пронзительного, стеклянного взгляда.

— И я тоже придерживаюсь мнения, — добавляет он после короткой, многозначительной паузы, — что Марк Валентинович нуждается в этих детях.

Я замираю, переваривая его слова. Это… неожиданно. Очень неожиданно. Виктор, эта ледяная глыба презрения, соглашается со мной?

Короткая пауза. Добавляет, чётко, без интонации:

— И в вашем присутствии.

— Это ещё что за признания такие, Виктор? — недоверчиво хмурюсь я, перекрещиваю руки на груди.

Он рассматривает меня несколько секунд, потом его взгляд смягчается. Нет, не смягчается — становится чуть менее ледяным.

— Я оценил вашу преданность хозяину этого дома, — говорит он, и в его голосе, впервые за всё время нашего знакомства, я не слышу ни капли насмешки или высокомерия. — Вы не вертихвостка. — Он поправляет идеальный узел галстука. — Я за честность, а не за выгоду. Хотя… — он снова усмехается, на этот раз почти по-человечески, — уж вы-то точно могли купиться на предложение Розы Ивановны. Она правда может быть очень щедрой. Ради… счастья сына.

Что-то давит в груди — тёплое. Я разжимаю скрещенные руки, опускаю их вдоль тела.

— Уж не она ли постаралась, что от Марка Аня скрыла дочь? — тихо, почти шёпотом, спрашиваю я, глядя прямо в его бледные, внимательные глаза.

Виктор медленно, почти незаметно, пожимает одним плечом. Его лицо снова становится непроницаемой маской.

— Возможно, — так же тихо отвечает он.