Олигарх и отчаянная разведенка

27

— Ой, не к добру это, — Галина Артуровна причитает сквозь зубы, расставляя на широкий серебряный поднос тарелки с воздушным, ещё дымящимся омлетом.

Пахнет сливочным маслом, зеленью и чем-то домашним, уютным. Она косится на меня исподлобья, её круглое, румяное лицо выражает неподдельную обеспокоенность.

— Взял и приказал, чтобы сегодня был совместный завтрак? — шипит она, поправляя безупречно белый передник. — Свои же правила нарушает.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как в груди завязывается лёгкий, тревожный узелок. Протягиваю ей фарфоровое блюдце, на котором аккуратной горкой лежат тончайшие слайсы сыра — жёлтого, с маслянистым блеском.

— Раньше-то как было, — Галина Артуровна забирает блюдце, её пальцы — цепкие и уверенные. — Он и Пелагея завтракали отдельно, а дети — отдельно. Порядок был. А сегодня… — Она сердито хмыкает, ставя сыр между тарелками. — Во-первых, проснулся только к одиннадцати. А во-вторых, заявил, что теперь внуки будут завтракать вместе с ним. С ним! Да он же их на дух не переносит!

— А внуки уже позавтракали, — вздыхаю я, опираюсь ладонями о прохладную столешницу массивного кухонного острова.

— Вот! — Галина Артуровна энергично кивает. — Я ему это и сказала! А он знаешь что? Заявил, что значит, позавтракают второй раз. Второй, Наташка!

Она подхватывает поднос, и её мощные руки не дрогнут под тяжестью. Качает головой.

— И выглядит он… — Она понижает голос до конспиративного шёпота. — После своей трёхдневной попойки — жутко. Вот уж не в его возрасте так пить.

За нами молча у огромного окна наблюдает Виктор. Он стоит, как тень. В руках у него тонкая фарфоровая чашка с кофе. Он не пьёт. Просто держит. Его глаза — стеклянные, невероятно бдительные — следят за каждым нашим движением, за каждым вздохом. Кажется, он даже не моргает.

— А ты вот… — Галина Артуровна ставит поднос на край стола и подбоченивается, пронзая меня осуждающим взглядом. — О чём думала, а? Воспользовалась пьяным мужиком, да?

Я чувствую, как по шее и щекам растекается предательский, горячий румянец. Подозрительно приподнимаю бровь.

— Вроде приличная женщина, — вздыхает она, и в её голосе звучит почти материнское разочарование. — Ох, предупреждала я тебя, что мозги здесь точно потеряются. Вот они и потерялись.

Она снова хватает поднос и тяжёлой, властной поступью движется к двери. Полы её серого платья колышутся.

— Это вам с вами Виктор сплетнями поделился? — хмыкаю я, отталкиваясь от стола и следуя за ней.

Галина Артуровна на пороге оборачивается. Её маленькие, зоркие глаза сужаются.

— Нет. Мне по секрету Маша сегодня всё рассказала. Утром. — Она делает многозначительную паузу. — Со всеми подробностями. Как тебя душил. Как тебя он всю обслюнявил. Как хрюкал в лицо. А потом, после того как похрюкал, порычал, а затем чуть не упал от любви к твои м ногам, сраженный твоей красотой.

У меня отвисает челюсть.

— Да когда она успела? — охаю я. — Я же за ней всё утро следила!

Галина Артуровна пожимает плечами, и на её губах играет едва заметная, победоносная улыбка.

— Ты не думай, в этом доме никаких секретов тебе не удастся сохранить.

— Да это не секрет! — пытаюсь я защититься, но голос звучит слабо. — Это так… просто недоразумение.

— Да уж, очень смачное недоразумение, — фыркает она и выходит в коридор, оставляя за собой шлейф ароматов завтрака и лёгкий запах корицы от её духов.

Поворачиваюсь к Виктору. Он наконец делает глоток кофе, не отрывая от меня цепкого, внимательного взгляда. Поставив чашку на подоконник с тихим звоном, он произносит глухо, с явными нотками затаённой обиды:

— Что же вы, Наталья, Галине не пообещали… сожрать лицо?

Я оборачиваюсь к нему полностью, скрещиваю руки на груди.

— А вы мне поверили, что я способна сожрать ваше лицо? — спрашиваю я тихо, прищуриваясь.

Виктор медленно, будто нехотя, кивает. Его аристократичные, острые черты кажутся в утреннем свете ещё бледнее.

— Вы ночью были очень убедительны в своих угрозах.

— Вот и бойтесь, — киваю я, и уголки губ сами тянутся в ехидную улыбку.

Разворачиваюсь и крадусь по коридору вслед за Галиной Артуровной. Замираю в глубокой тени у полуоткрытой двери в столовую. Прислушиваюсь.

— Дедуля, а у тебя голова болит? Дедуля, а ты злой, потому что много спал? Дедуля, а почему ты молчишь??

Голосок Маши — звонкий, настойчивый. В нём нет ни страха, ни подобострастия. Одно чистое, детское любопытство.

В ответ — гробовое молчание. Потом слышен тихий стук вилки о фарфор. Марк Валентинович, видимо, молча ест. Дышу ровно, стараясь не выдавать своего присутствия.

— Вот наш папа много пил, — раздаётся серьёзный, подчёркнуто взрослый голос Дениски. Слышно, как он наливает себе что-то из графина — лёгкое бульканье, звон о стекло. — Так мама его выгнала.

— И мы тебя выгоним, если будешь много пить, — заявляет с лёгкой угрозой Ира. В её тоне слышится не детская обида, аа предостережение. — Вот.

И вот наконец — голос Марка. Низкий, хриплый, но в нём нет ярости. Одна глухая, похмельная усталость.

— Очень интересно. Как вы меня выгоните из моего же дома?

— На первый раз мы тебя прощаем, — милостиво вздыхает Маша. Её голосок звучит так, будто она дарует королевское помилование. — Ты был просто очень грустным. Но потом — не простим.

— Вы можете меня и сейчас не прощать, — угрюмо отвечает Марк. Снова стук вилки. Он жуёт.

Я заглядываю в щель. Он прикладывает пальцы к вискам. Наверное, голова болит.

— А мы взяли и простили, — упрямо парирует Ира. — Ты нам не запретишь тебя прощать.

В этот момент дверь приоткрывается ещё чуть шире, и из столовой выходит Галина Артуровна. Она прикрывает её за собой, оставляя узкую щель, и цыкает на меня, делая вид, что сердится:

— А ну-ка, не подслушивай!

Но она не уходит. Напротив, прижимает пустой поднос к груди ещё крепче и встаёт рядом со мной. Её плечо тёплое, упругое. Мы становимся сообщницами.

Из столовой снова доносится голос Маши. Она, кажется, не унимается.

— Дедуля… Молчание. — Дедуля… Опять молчание. — Дедуля… И снова. — Дедуля… — ЧТО?! — раздаётся рык. Низкий, хриплый, полный неподдельного раздражения.

Отбрасывает вилку и вновь массирует виски.

Я замираю, ожидая детских слёз.

Но Маша не плачет. Её голос звучит так же спокойно и деловито, как если бы она спрашивала про погоду.

— Дедуля, а ты уже сегодня целовал няню?