Олигарх и отчаянная разведенка

8

Меня ещё прежде никто не называл непонятным нечто. Стою, перевариваю эти слова, и внутри всё медленно закипает. Обидно ли? Конечно, обидно! Какая женщина обрадуется, услышав, что она — «непонятное нечто»? Что это вообще значит? Бесформенное? Не имеющее цели? Или просто настолько никчёмное, что даже определения не удостоилось?

Я не конфликтный человек. Очень редко кого-то оскорбляю. Не вижу смысла в грубости и обзывательствах.

Агрессия — тупиковый путь, ею ничего не решить, только усугубить, но сейчас мое миролюбивое нутро начинает обиженно булькать.

— Знаешь, дорогая, — Марк переводит взгляд с меня на Пелагею и немного прищуривается. Его голос — низкий и вибрирующй, — Я не могу понять причину твоих криков. Они совершенно неоправданны, учитывая, что ты в знак протеста уже неделю не живёшь в нашем доме.

— А я и не буду здесь жить. Пока… — она делает паузу, и я вижу, как по её идеально подтянутому телу в дорогом пыльно-голубом платье пробегает мощная дрожь ярости и ненависти. — Пока здесь находятся эти… — Она резко кидает головой в сторону потолка, и её холеные пальцы с безупречным маникюром сжимаются в тугой, бессильный кулак.

Вот это поворот. Она назвала своих родных внуков «эти». Что, черт возьми, происходит в этом доме?

Пелагея, делает шаг к Марку, который неотрывно и угрюмо смотрит на неё. — И пока в этом доме находится… — Она вновь делает паузу, будто подбирает единственно правильное слово, способное выразить всю глубину её презрения. — …Она.

И я понимаю, что речь сейчас совершенно не обо мне.

Я хоть “непонятное нечто”, а тут просто “она”. Есть какая-то «она», которую Пелагея не желает называть по имени.

Этот кто-то, кого она не хочет облекать в реальную, физическую форму, чье имя — словно проклятие.

Меня за локоть вновь хватает Виктор. Его пальцы, тонкие и холодные, опять делают мне больно

— Я вас очень прошу, — цедит он через зубы он, и его дыхание, пахнущее перечной мятой, обжигает мне ухо. — Наталья, вы не понимаете…

Но я понимаю.

Понимаю, что пора уносить ноги, что не надо быть частью этого грязного семейного скандала и уж тем более — какой-то большой зловещей тайны.

Но… ноги будто вросли в прохладный паркет. Я не могу уйти просто физически, загипнотизированная этим спектаклем.

— Её зовут Марина, — тихо, но чётко, будто отрубая какждый слог, проговаривает Марк, не спуская взгляда с Пелагеи. — И нет. Я не позволю моим кровным внукам оказаться в детском доме или у сомнительных родственников. Мы с тобой это уже обсуждали, Пелагея.

— Я с тобой прожила столько лет! — шипит Пелагея, и её голос срывается на хрип. — Я отдала тебе свои лучшие годы! Я была всегда с тобой рядом! Я родила тебе двух сыновей! Я терпела все, все эти годы твой скверный, тяжёлый характер! Я была тебе верной женой! Я закрыла глаза на твои ошибки молодости, я тебе их простила!

— Я бы тебя сейчас попросил успокоиться и замолчать, — Марк Валентинович прищуривается ещё сильнее, а затем, энергично оттолкнувшись руками от подлокотников кресла, он встаёт.

Он делает шаг к Пелагее, и воздух в комнате начинает чуть ли не потрескивать от напряжения между женой и мужем.

— Я бы вас сам уже давно уволил, — продолжает шипеть мне в ухо неотвязный Виктор. — Какая вы бессовестная женщина.

— Ах, как жаль, что вы этого не можете, — торопливо шепчу я ему в ответ и отмахиваюсь.

Глаз не могу отвести от Марка Валентиновича и его жены. Какая красивая пара! Да, в них сейчас бушуют злоба, ярость, презрение друг к другу, но какие же они статные, высокие, исполненные мощи.

Они полны тёмной, почти звериной энергии. Я наблюдаю за ними, как за двумя оскалившимися хищниками. Как за медведем и тигрицей, готовыми порвать друг друга в клочья.

— Я уволю няню, если ты вернёшься домой, — чётко и тихо проговаривает Марк Валентинович и подаётся с угрозой в сторону Пелагеи. — Вернёшься домой и займёшься воспитанием моих внуков. Они будут нашими.

— Нет, — хрипло и зло отвечает Пелагея и тоже делает выпад навстречу. Между их лицами остаётся всего несколько сантиметров. — Я тебе озвучила свои условия.

И сейчас мне кажется, что они не выдержат этого напряжения, этого накала, и… поцелуются. А после этого поцелуя осознают, как они дороги друг другу, и у них всё же получится прийти к компромиссу, но никакого поцелуя не происходит.

Мы же не в сказке, мы в реальной жизни, где гордыня сильнее любви.

— Ты тогда выбрал меня? — менторским, ледяным голосом говорит Пелагея. — И теперь ты должен выбрать меня.

— У меня есть обязательства и ответственность, — глухо отвечает Марк Валентинович.

— Можно и иначе исполнить свои обязательства, — так же глухо парирует Пелагея. — Иначе. Есть множество вариантов…

— Я решил, что они мне не подходят, — Марк Валентинович прищуривается, а у меня по спине пробегает озноб.

Да, пара невероятно красивая, но между ними, похоже, давно нет и следа любви, одна привычка и чёрная ненависть.

— Наши сыновья этого не примут, — она тоже прищуривается на него. — Неужели ты готов и сыновей потерять?

— Если тебе больше нечего сказать, — Марк Валентинович отвечает ей ровным и до ужаса спокойным голосом, — то тогда уходи.

И под этим спокойствием я чувствую бурлящую чёрную ярость. Вот теперь я медленно отступаю к двери.

Вот сейчас мне точно нужно ретироваться, потому что когда Пелагея уйдёт, Марк Валентинович свой гнев и ненависть сбросит на меня. Он растопчет меня, сотрёт в порошок и не оставит ничего.

Вместе со мной так же бесшумно к дверям пятится и Виктор. Мы синхронизировались, как два напуганных таракана.

Шаг за шагом, шаг за шагом… и вот Виктор уже тихо прикрывает за нами тяжелую дверь, а я, сорвавшись с места, на цыпочках бегу к лестнице.

Но Виктор нагоняет меня, хватает за запястье и резко разворачивает к себе. Его лицо в полумраке холла искажено гримасой бешенства. — Вот откуда вы такая взялась, а? — рычит он.

— А вы что-то сегодня слишком много и часто трогаете меня, — я вырываю руку и отступаю, поднимаясь на первую ступеньку лестницы. Спиной чувствую холодный отполированный мрамор перил. — Ещё и дышите так близко. То в ухо, то в лицо, — хмурюсь я.— Что вы себе позволяете? Где ваши приличия?

И тут же замираю, потому что чувствую на себе чей-то взгляд. Наверху лестницы, в печальном полумраке замерла Ира.

На ней милая розовая пижама с единорогами, а её густые пшеничные волосы распущены и водопадом спускаются на плечи.

— Вы пришли… — она делает паузу и неуверенно, но с детской, трогательной надеждой добавляет, — няня…

— Да, Ирочка, — выдыхаю я, и ласково улыбаюсь. — Я пришла. И меня никто не выгонит. Я не позволю.

— Какая самоуверенность, — Виктор кривит лицо.

— Вместо того, чтобы фыркать тут и дышать мне в уши и лицо, — я поправляю блузку, — приготовьте детям три стакана теплого молока. Будьте добры, Виктор.

— Я вам не слуга…

— Тогда я вас прошу, как друга, — тихо заявляю, — давайте дружить, Виктор?