Олигарх и отчаянная разведенка

46

Когда Наташа вместе с мамой и дочкой уходят на кухню пить чай, я остаюсь стоять в прихожей несколько секунд в полной тишине. Потом медленно, почти бесшумно, приваливаюсь спиной к холодному полотну двери и съезжаю по ней вниз.

Поднимаю взгляд на потолок — обычный, белый. Без лепнины. Откидываю голову назад, закрываю глаза. Дышу.

В этой квартире нет звенящей роскоши, пафосного ремонта, но здесь… чертовски тепло и уютно, будто я зашёл не в гости, а вернулся домой.

И мне совершенно не стыдно сейчас сидеть на полу, который застелен обычным тонким линолеумом под цвет выгоревшего дерева.

Это обычная квартира. В таких живут обычные люди, чья жизнь тесно переплетена с кредитами, ипотеками, долгами и небольшими зарплатами. Но здесь… здесь спокойно и безопасно.

Воздух пахнет едой, лекарствами и девичьими духами.

Из-за двери в глубине квартиры раздаются приглушённые голоса, звон фарфора, сдержанный голос Наташи, который в новой попытке пытается утихомирить хитрую и кокетливую маму.

— Папа, — тихо напоминает о своём существовании Илья за запертой дверью.

— Зачем ты сюда пришёл? — спрашиваю я наконец, бессовестно вытягивая ноги. Брюки натягиваются на бедрах.

— Пап… — Илья вздыхает за дверью. — Ну… ясно же, зачем я пришёл. — Он фыркает, и слышно, как он потирает ладонью лицо. — Я вообще уже несколько дней за этой… семейкой слежу, — признаётся он.

Затем выдерживает паузу. Тяжёлую, виноватую.

— А вот сегодня решил с ними поговорить. Мне мама минут двадцать назад в слезах позвонила и сказала, что всё. Что вы точно разводитесь. И что ты… — вновь тяжёлая пауза, — и эта няня. В общем. Что вы… вместе.

Он замолкает.

— Вот я и пришёл, чтобы… хотя бы… так решить проблему.

Илья замолкает. А я вздыхаю, расстёгиваю пиджак. Мне становится жарко.

Складываю руки на животе.

— С твоей мамой у нас действительно всё кончено, — начинаю я, и голос звучит глухо, но чётко. Честно и без прикрас. — Но это не вина Наташи.

— Тогда чья? — несдержанно вырывается у Ильи за дверью.

— Твоя мама сама всё привела к тому, что я перестал видеть в ней жену, — Я вновь говорю честно. Даже жестоко.. — И ничего между нами больше не спасти, потому что ничего не осталось, Илья. Я понимаю, что ты любишь маму. Но когда она была мне нужна… она отказалась быть рядом. Вот и всё.

— Но… — начинает говорить Илья. И замолкает. Он чувствует в моих словах убийственную честность.

И эта честность не позволяет ему оспорить мои слова, не позволяет найти нужных опровержений.

— Просто у мамы сложный характер, — неуверенно говорит он наконец.

Я хмыкаю.

— Раньше я любил этот сложный характер, а теперь этот сложный характер меня совершенно не трогает. Илюша, мы перешли черту. Прошли точку невозврата. Ничего не исправить. — Я повторяюсь. — Она мне была нужна, но она приняла решение уйти.

— Пап, но… а какая женщина примет внебрачную дочь?

— Марина — моя ошибка молодости. Очень давней молодости. Илья, я был младше тебя, когда всё это заварил, но после этого я доверие твоей матери не обманывал. Я был верен. Был верен ей, был верен нашей семье. Я за свою ошибку расплачивался все эти годы и все эти годы доказывал твоей маме, что мне можно верить. Что меня можно любить. Но…

Я замолкаю на целую минуту. Потому что к горлу подкатывает предательский ком из горечи и разочарования.

— Похоже, твоя мама меня не любила. И давай будем честными. Она будто ждала повода для развода, но когда она поняла, что при разводе она не получит того, на что она рассчитывала, то она сразу же прибежала мириться.

Илья молчит.

— Ты правда думаешь, что после такого я смогу быть с ней? — спрашиваю я, и голос срывается. — Как ты думаешь, я буду в ней теперь видеть любимую женщину с непростым характером, который я готов простить? Или буду видеть меркантильную лицемерную бабу, которая решила ради выгоды остаться в браке с нелюбимым мужиком?

— Но она тебя любит, — говорит Илья, и его голос становится всё более и более неуверенным.

— Ты правда так считаешь? — усмехаюсь я.

Илья отвечает мне тяжёлым, гнетущим молчанием.

— Сынок. Я тебя люблю. Люблю твоего старшего брата, — нарушаю тишину. Голос мой хриплый, и на согласных предательски вздрагивает отчаянной отцовской любовью и страхом. Страхом, что младший сын меня тоже сейчас отвергнет. — Но моей любви ждут и трое маленьких детей. Любви и заботы.

Я не могу сдержать улыбку. Она появляется сама собой, тёплая и живая.

— Они… они замечательные. Они хорошие. А сейчас они остались без отца и матери. Им страшно. И они бесконечно одинокие.

Я сглатываю. По щеке стекает горячая, быстрая слеза. Торопливо смахиваю её тыльной стороной ладони.

— И сами они… тоже любят. Любят вопреки всему. Я рядом с ними чувствую себя другим. Не таким, каким я был эти последние годы, когда не чувствовал практически ничего. И да… к этому всему меня упрямо и нагло подтолкнула именно Наталья. Именно она показала мне, насколько беззащитны эти дети, которых я вырвал из привычной жизни.

Следует пауза. Я делаю вдох. Выдох. И с трудом, сдавленно продолжаю:

— А я — упрямый осёл. И именно она показала, что я могу обижать людей. И обижать очень сильно. Делать им больно. Лишь бы самому не было больно.

Я вновь замолкаю на несколько секунд. В груди жжёт от боли и от горечи.

— И я не прошу тебя сейчас воспылать любовью к сестре, о которой ты ничего не знал и с которой тебя ничего не связывает. И не требую того, чтобы ты полюбил племянников. Но я… прошу тебя…

Я опять останавливаюсь, чтобы сделать передышку перед новым, сложным и честным признанием.

— Я прошу тебя не забывать, что… я твой отец. И что я люблю тебя. Вот и всё.

— Тогда я стану для мамы предателем, — сдавленно отвечает мой сын из-за запертой двери.

Я слышу в его голосе с трудом сдерживаемые слёзы.

— Я понимаю, — медленно киваю я. — Но я не прошу сейчас вставать рьяно на мою сторону и что-то доказывать твоей маме. Нет. Этого я не прошу, а иначе у неё совсем снесёт крышу, если её любимый младший сынок решит поддержать в разводе папу. — Я смеюсь. Коротко, беззвучно. — Нет, мне этого не надо. Я просто хочу… хочу услышать от тебя, что ты меня любишь.

— Что за тупой вопрос? — зло отвечает Илья. И я слышу, как он тихо шмыгает носом. — Вот был бы я здесь, если бы не любил?

— Мне этого достаточно, сынок.

Улыбаюсь. Широко. По-дурацки.

— А время… время расставит всё по своим местам. Мама успокоится. А потом и вовсе потеряет ко мне интерес. Я не думаю, что она станет слишком долго страдать по нашему разводу. Вы, конечно же, как любящие сыновья, должны быть рядом с ней. Поддерживать её.

— Тяжело нам будет, — глухо шепчет Илья.

— Ну, знаешь… — я улыбаюсь шире. — Мне с моими родителями тоже не сладко, но это не отменяет того, что я их люблю. К угрозам отца, что он меня лишит наследства, я отношусь спокойно. А крики мамы о том, что я глупый, эгоистичный мальчишка, воспринимаю даже с неким умилением. Такая вот у меня мама. Другой не будет.

— Ну, дедушка серьёзно намерен в этот раз лишить тебя наследства, — голос Ильи становится обеспокоенным и серьёзным.

Я в ответ пожимаю плечами, хотя он этого не видит.

— Ну, это его решение. Его наследство. Если хочет обрадовать внуков, то, как говорится, флаг ему в руки.

— Да нам он уже там столько условий выкатил… — смеётся Илья. И в его голосе больше нет агрессии, злости и обиды.

— Ну, а вы как хотели? Чтобы получить дедушкины денежки и дедушкину недвижимость, вам придётся очень постараться.

— И поэтому вы с дядей перестали стараться?

— Мы с дядей… — я хмыкаю, — позволяем дедушке чувствовать себя невероятно важным и суровым стариком, у которого всё ещё есть власть в семье.

Вновь тишина, но в этой тишине уже нет того напряжения, которое могло разрушить нашу близость с сыном.

В этой тишине есть освобождение и облегчение.

Да, впереди грядёт развод, новые скандалы с Пелагеей. Её истерики, капризы, её требования в сторону сыновей, чтобы они не общались со мной, но… эти десять минут минут моей честности определили моё будущее, в которо я не потеряю младшего сына.

И опять для этого будущего постаралась совершенно посторонняя женщина. Мама Наташи.

Я похрустываю шейными позвонками, запрокинув голову.

— Надо бы сказать спасибо бабульке.

— За что? — обиженно бубнит Илья.

— А за то, что заперла тебя, — постукиваю затылком о полотно двери. — Так бы ты убежал бы, как твой старший брат, с криками, оскорблениями и жуткой обидой на меня.

— Я одного не понимаю, — задумчиво вещает мой сын. — Как я позволил им себя сюда затолкать и запереть?

— Рядом с некоторыми женщинами вообще мало что понимаешь, — накрываю лоб рукой и немного зажмуриваюсь.

И почему-то опять вспоминаю поцелуй с Натальей в саду. Её злые, смелые губы. Её вкус — неожиданный, горьковатый от чая. Её руки на моих щеках — тёплые, сильные, решительные.

Я краснею, как мальчишка. Жар разливается по шее, по щекам, поднимается к ушам.

А затем чуть не подпрыгиваю к потолку, когда в коридоре появляется мама Наташи с подносом в руках.

Очень надеюсь, что в полумраке коридора она не замечает моего сурового мужского смущения.

Она идёт бесшумно, в мягких домашних тапочках.

В руках у неё старый деревянный поднос: дымится кружка с чаем, а на маленькой белой тарелочке лежит печеный пирожок. Чую ваниль, корицу и вишню.

— Маркуша, я тебе чаёк принесла, — воркует она, и в её голосе столько домашней, неуёмной нежности, что у меня вновь встает в горле ком. Какй я чувствительный стал. — И пирожок с вишней. Это Леночка сегодня испекла.

— Ну, обалдеть, — ворчит в чулане мой сын. — Тебе — чай с пирожком, а меня — в чулан.

— И тебе чай налью, если готов извиниться, — строго, но с хитринкой в глазах заявляет мама Натальи. Она ставит поднос на низкую тумбочку рядом со мной. — Передо мной, Наташей и нашей Леночкой. И за грубость. И за хамство. И за то, что ворвался к нам в дом с угрозами.

Я смотрю на кружку. Пар от неё поднимается тонкой, дрожащей струйкой.

— Спасибо, — говорю я, и голос мой звучит с неожиданно честной благодарностью.

Мама Наташи удаляется обратно на кухню, оставляя за собой шлейф тепла, терпких запахов лекарств с мятой.

Я беру кружку. Делаю маленький глоток. Чай крепкий, сладкий с приятной кислинкой лимона. Он растекается по горлу тёплой, успокаивающей волной.

Теперь я точно знаю, что все будет хорошо.

— Пап, — снова раздаётся голос Ильи. — Маме этот ваш… поцелуй почудился? Она опять все приукрасила?

Я отставляю кружку на пол. Смотрю на пар, который танцует в воздухе.

— Нет, не почудилось. И знаешь, Илья, — делаю последнее честное признание сыну, — меня очень давно так не целовали. Сейчас скажу прям как старик, но… — улыбаюсь, — я опять был молодым.