Олигарх и отчаянная разведенка

54

Двигаюсь бесшумно по коридору. Заглядываю в библиотеку.

В кресле у книжных полок сидит задумчивый Марк. Читает очередную книгу в переплёте из бордовой кожи, пальцы его лежат на страницах широко, уверенно. Свет настольной лампы золотит седину у его висков и поэтично подчеркивает его профиль.

Брови расслаблены, но губы сомкнуты. на коленях у него лежит еще одна книга, но уже в зеленом переплёте.

Рядом с его креслом на ковре лежит Маша. Старательно раскрашивает цветными карандашами раскраску с принцессами. Кончик её языка высунут от усердия. Красный грифель тихо скрипит по бумаге.

Чуть поодаль устроилась Ирочка с куклами и кукольным домиком — огромным, резным, с крошечной мебелью. Она сосредоточенно переодевает куклу-брюнетку в голубое платье с белыми рюшами. Высовывает кончик языка и хмурится, пытаясь застегнуть крошечные пуговки на спине куклы.

По центру гостиной, по-турецки поджав ноги, сидит Дениска. Держит в руках большую цветастую энциклопедию о динозаврах. Листает медленно, вдумчиво. Иногда хмурится, будто спорит с автором мысленно.

Как уютно и душевно.

Я замираю на пороге, прижавшись плечом к косяку, и просто смотрю.

Теперь я точно могу сказать, что Марк и дети теперь — семья. Настоящая. Пусть собранная из осколков, пусть неидеальная, но семья.

Как же пекрасен этот тихий вечер с книгам книги, карандашами, куклами.

Вновь перевожу взгляд на Марка. Тайком любуюсь его строги профилем, могучей линией плеч под тёмно-синей рубашкой.

Решаю, что должна оставить их. Вернусь через час, когда надо будет укладывать детей спать. А сейчас не буду нарушать их уютную, тёплую идиллию.

Делаю шаг назад. Ковёр под ногами глушит звук.

— Наталья.

Голос Марка — негромкий, но чёткий.

Я вся замираю. Неужели заметил меня? приоткрываю дверь.

— Ты куда собралась? — спрашивает он и поднимает глаза.

Откашлявшись, тихо отвечаю:

— Я просто… зашла проведать вас.

Секунда молчания. Дениска шелестит страницами, а Маша скрипит карандашом по бумаге.

— Я бы хотел, чтобы ты зашла к нам, — говорит он, и я слышу в его голосе приглашение.

Сердце начинает стучать быстрее и громче. Неужели Марк хочет, чтобы я стала частью этого уютного вечера?

Нервно одёргиваю подол платья. Делаю несколько бесшумных шагов по тёмно-бордовым и золотым узорам ковра.

Марк отрывает взгляд от меня, указывает рукой на свободное кресло по другую сторону низкого стола. Глубокое, обитое тёмно-зелёным бархатом.

— Садись, — говорит он просто.

Дети отвлекаются от своих занятий. Маша поднимает на меня любопытные глаза. Слюнявит карандаш. Ира кивает мне серьёзно, как взрослая хозяйка. Дениска лишь бросает короткий взгляд и снова углубляется в динозавров.

Я на цыпочках семеню к креслу и опускаюсь в него. Складываю руки на коленях, жду. Смотрю на Марка.

Он берёт с колен книгу в тёмно-зелёном переплёте.

— Я подготовил и для тебя книгу, — говорит он и протягивает её мне.

Я принимаю её. Кожа переплёта гладкая. Тяжеленькая такая, внушительная.

Марк, передав книгу, вдруг напряжённо хмурится. Его брови сдвигаются вместе, и на переносице появляется знакомая вертикальная морщинка.

— Но если ты… — он начинает, потом замолкает, будто подбирая слова. — Если ты не любишь читать, то ты так прямо и скажи. Не все любят развлекать себя буквами. Я не буду тебя заставлять…

От его заботы, от внезапной и неуклюжей деликатности у меня в груди сердечка бьется чаще. Марк сейчас очень милый.

Улыбаюсь, не сдерживаясь уже.

— Я люблю читать, — говорю тихо, продолжая смотреть в его тёмные глаза. В них загорается огонёк облегчени. — Просто я не всегда нахожу время для чтения.

Он медленно кивает, а потом смотрит на наручные часы.

— Ты сейчас чем-то занята? — спрашивает он, и в его тоне снова появляются знакомые нотки делового, слегка властного Марка.

Я качаю головой.

— Через час укладывать детей, — говорит он, снова глядя на меня. — Составь мне в этот час компанию за чтением.

Не могу сдержать смущённой улыбки. Опускаю взгляд на тиснёные золотые буквы на обложке: «Чарльз Диккенс. Большие надежды».

Пробегаю пальцами по золотому тиснению. С тихим, упоительным хрустом и шелестом открываю книгу. Бумага плотная, чуть желтоватаяЗатаив дыхание, скольжу глазами по первой строке.

А потом осмеливаюсь. Поднимаю взгляд.

— А ты что читаешь? — спрашиваю тихо.

Марк вздыхает, поднимает свою книгу, чтобы я увидела обложку.

— «Страдания юного Вертера». Гёте, — говорит он и перелистывает страницу, хмурясь сильнее. — И ведь название действительно меня не обмануло. Тут одни страдания.

Не могу сдержать лёгкого смешка.

Марк смотрит на меня, и в его глазах мелькает веселье.

— Это была любимая книга Наполеона, — добавляет он и разочарованно вздыхает, с оттенком недоумения. — Вот пытаюсь понять почему именно она.

— А «Большие надежды» ты читал? — приподнимаю свою книгу.

Марк кивает и тихо, немного смущённо отвечает:

— Понравилась, поэтому я и хочу, чтобы и ты её прочитала.

— Тогда, конечно, я её прочитаю, — обещаю я, и добавляю с тихой, игривой угрозой. — А потом мы её… обсудим?

Теперь смущается он. Улыбается, кивает, и я опускаю глаза на ровные, аккуратные строчки текста. Расслабляюсь в кресле, нахожу удобное положение. Бархат обнимает спину. Глаза скользят строчка за строчкой, погружаясь в другой мир, но часть меня всё равно здесь — в этой комнате, с этим мужчиной и этими детьми.

Где-то через страниц тридцать я поднимаю взгляд. Смотрю на детей: Маша уже раскрасила платье в алый, Ира устроила куклам чаепитие в домике, Дениска, подперев щёку кулаком, внимательно изучает схему скелета тираннозавра. Смотрю на Марка: он углублён в книгу, но губы его уже не сжаты, лицо спокойное, почти безмятежное.

И улыбаюсь. Широко, глупо, счастливо.

Это и есть момент тихого счастья, о котором мы так часто говорим, но не проживаем его. Эти минуты — бесценны, и они невозможны без глубокого доверия друг к другу, без этой глубинной, необъяснимой связи, что выросла между нами вопреки всему.

Эти минуты совместного чтения и детской возни на ковре и есть квинтэссенция того счастья, о котором мечтают юные сердца, когда в загсе дают друг другу клятвы о любви и верности.

И что забавно: мы с Марком получили эти секунды и минуты счастья без клятв, без лишней болтовни, без официальных бумаг.

Я хочу теперь каждый вечер проводить с ним вот так: за книгой и рядом с детьми.

Марк замечает мой взгляд. Медленно отрывает глаза от «Вертера» и тоже смотрит на меня. Не моргает. В его взгляде нет привычной угрюмости.

— А если я скажу, — шепчу я,, — что хочу прочитать все твои любимые книги?

Губы Марка растягиваются в медленную, широкую улыбку. В уголках глаз собираются лучики морщинок.

— Среди них есть очень занудные кирпичи, — хрипло и низко предупреждает он.

— А я не боюсь занудных кирпичей, — прищуриваюсь я и улыбаюсь.

— И как же я этому рад, — говорит Марк. Теперь улыбается и он широко.

Кладет свободную руку ладонью вверх на на столик между нашими креслами.

Я пару секунд смотрю на его большую, сильную, с выпуклыми венами на тыльной стороне, с коротко подстриженными ногтями ладонь и вкладываю в неё свою.

— Может быть, по мне так и не скажешь, — подмигиваю я ему, чувствуя, как жар поднимается к самым корням волос, — но я ещё та зануда в душе и поэтому… — делаю драматическую паузу, — поэтому мне и приглянулся один мрачный зануда с книгами.

Марк неожиданно краснеет. Настоящим, глубоким румянцем, который заливает его скулы, добирается до ушей. Он отводит взгляд, кашляет, но пальцы его сжимают мою чуть крепче.

А я, закусив губу, чтобы сдержать победную улыбку, вновь обращаю взор к книге.

Краем глаза вижу: Марк всё ещё сидит и смотрит на меня. На наше сплетённые руки. С румяными щеками и таким потерянным, обезоруженным выражением лица, что мне хочется рассмеяться.

Всё таки, он очень забавный и наивный мужик.

Нравится мне вот так внезапно смущать его. Могу несколько дней ходить и вести себя с ним максимально сдержанно и вежливо, а затем, когда он совсем этого не ожидает… сказать что-то игривое, после я опять прячусь за маской женской невозмутимости. очень увлекательная игра.

— Мрачный зануда… это же я? — растерянно и неуверенно произносит Марк наконец.

Смотрит на меня и ждёт подтверждения.

— Дедуля, ну кто ж ещё? — вздыхает Дениска, не отрываясь от энциклопедии, и переворачивает страницу с громким шелестом.

Марк открывает рот, чтобы что-то ответить, но его опережает Маша. Она откладывает красный карандаш и хватает зелёный, задумчиво смотрит на нас с Марком огромными глазами.

— А когда вы уже поженитесь? — спрашивает она прямо, без предисловий. — Пора уже жениться, дедуля. надоело нам ждать

Ира перестаёт возиться с куклой. Дениска медленно поднимает взгляд от книги. Все смотрят на нас.

— Для начала дедуле нужно развестись, — говорю я первая.

— А когда дедуля уже разведётся? — спрашивает Ира. Она прячет куклу-блондинку в кукольный домик и берёт в руки куклу-брюнетку, придирчиво разглядывая её платье в горошек. — Скоро?

— Уже скоро, — отвечает Марк. Его голос звучит хрипло, но уверенно. Взгляд перескакивает на новую строчку в книге, но я вижу, что он не читает. — Через пару недель. И тогда… тогда дедуля вновь будет готов жениться.

Произносит он это так, будто обсуждает деловую сделку, но все равно смущен. Я уже могу видеть в его лице почти все эмоции.

— А то мы уже устали называть няню няней, — заявляет Маша. Она слюнявит кончик зелёного карандаша и начинает рисовать зелёные кусты вокруг большого дома на раскраске. — Мы хотим называть её уже бабулей.

Я опускаю голову, делаю вид, что очень внимательно изучаю строчки Диккенса. Я очень смущена. Я стану для чертят баублей?

— Может быть, — говорю я, пытаясь вернуть лёгкость и иронию в голос, — нам стоит переговорить о женитьбе Ильи и Лены? — Поднимаю взгляд на Марка, прищуриваюсь.

Марк в ответ пожимает плечами. Старается сохранить невозмутимость, но губы его дёргаются в улыбке.

— Твоя мама дала чётко понять Илье, — говорит он, откладывая книгу, и поворачиваясь ко мне всем корпусом, — что он замуж возьмёт Лену только после того, как его отец женится. Чтобы всё было прилично. Чтобы один мрачный зануда и одна хитрая провокаторша были на свадьбе милых голубков в качестве… официальной пары.

Я удивлённо вскидываю бровь. Растерянно смотрю на него.

— Это… моя мама выставила такие требования?

Марк откидывается в кресле, скрещивает руки на могучей груди. Смотрит мне в глаза, и теперь в его взгляде вновь проскальзывает веселье и хитринкаю

— Да, — кивает он. — Мама у тебя, Наташа, невероятно требовательная особа.