Олигарх и отчаянная разведенка

ЭПИЛОГ

Марина очнулась за неделю до нашей свадьбы. Это было так нелепо и так по-нашему, что даже сейчас, вспоминая, я не могу сдержать улыбки.

Мой Костя, мой серьёзный, заботливый сын, который к тому моменту уже не представлял своей жизни без этой спящей красавицы Марины, решил сделать на нашу свадьбу с Марком музыкальный подарок.

Он несколько дней мучился, выбирая песню Меладзе, которая, по его мнению, должна была зажечь нашу свадьбу романтикой и драйвом. В итоге, не определившись, он притащил в комнату к Марине гитару и устроил настоящий сольный концерт.

Я застала его там, когда пришла сменить воду в вазе с цветами. Он сидел на краю кровати, весь сосредоточенный, с гитарой на коленях, и негромко, но очень старательно напевал «небеса мои обетованные». Лицо у него было такое вдохновенное и трогательное, что я даже не решилась его прервать. Просто стояла и слушала.

И Марина слушала тоже. Потому что когда он, запинаясь на высоких нотах, начал в третий раз «Сэра», её веко дёрнулось. Потом ещё раз, а потом она просто открыла глаза. Не резко, не драматично. Просто открыла их и устало посмотрела на Костю, а после запищали мониторы.

Была паника, возня медсестры, испуг, а после, когда из Марины вытащили трубку она хрипло сказала:

— Люблю тропикану женщину… та которая горяча и бешена… Спой ее, Костя….

Потом опять врачи, опять суета, бледный Марк и затем, когда паника взяла паузу, Марина снова потребовала Костю и строго сказала ему:

— И с твоими методами воспитания я категорически не согласна, — сказала она уже чуть чётче. — Нельзя Иру и Машу так баловать. Иногда нужно быть строже.

Костя обалдело моргал, переваривая не только факт её пробуждения, но и поток критики. А потом выдавил:

— Их надо баловать. Они же девочки.

Марина слабо, но очень выразительно фыркнула. И в этом фырканье я я узнала упрямство, которое ей передалось от Марка.

Дальше была долгая, изнурительная реабилитация. Четыре месяца борьбы за каждый шаг, за каждое движение. Марк был там каждый день. Молчаливый, сосредоточенный, подставляющий плечо, когда надо, и отступающий, когда она злилась и отталкивала всех.

Отношения у них и сейчас далеки от отцовско-дочерней идиллии. Между ними все еще висит тяжёлая, тридцатилетняя завеса вины, сожалений и неловкости, но они учатся быть рядом без упрёков, учатся прощать — не только друг друга, но и себя.

Любовь? Она ещё где-то далеко. Но есть принятие того факта, что они — часть одной истории, одной крови. И что жизнь — штука сложная, люди в ней ошибаются, ломаются, но главное суметь найти в себе силы подняться и идти дальше.

Но на нашей свадьбе Марина была в инвалидном кресле. Но к концу вечера Костя каким-то чудом уговорил её на танец. Не плавный и нежный, а какой-то весёлый, зажигательный, под какую-то старую заводную мелодию. Он кружил её кресло по паркету, а она, запрокинув голову, улыбалась и махала руками. Фотографии с этим моментом у Марины самые любимые.

Вторыми под венец пошли Костя и Марина. Через четыре месяца после нас, когда Мариша встала на ноги.

Через год Марина родила Игоря — крепкого, громкоголосого мальчишку, который сейчас очень любит строить замки из лего.

Мать Марины Аня так и не сблизилась с Марком, но она простила жизнь. Приняла её такой, какая она есть, как и её муж Сергей, ведь именно он всё равно остался настоящим отцом для Марины.

Они приезжают на все наши праздники — дни рождения внуков, Новый год, Рождество. Они вежливы, улыбчивы, но между нами всегда висит тень прошлого.

Марк для них не был врагом, чудовищем, но и не стал родным человеком. Они здороваются за руку, обсуждают погоду или успехи детей, но их взгляды почти не встречаются.

Ко мне они относятся с тихой, немного усталой благодарностью за то, что я была рядом с их дочерью в самые тёмные дни. За то, что люблю их внуков. За то, что не дала Марку окончательно захлопнуть дверь и зачерстветь

Мы не стали близкими подругами с Аней. Не звоним друг другу просто так, чтобы поболтать, но когда Марина рожала игоря, Аня первой примчалась в больницу с огромной корзиной пелёнок и крошечных распашонок, связанных своими руками. Тогда она взяла меня за руку и крепко ее сжала со словами:

— Я буду бабушкой в четвертый раз! А вот Костика Аня и Сергей обожают, но тут уж никто не удивляется. разве нашего Костика можно не любить? Кстати, Маша и Ира очень быстро начали называть его папой. Дениска держался почти года, а потом и для него Костя стал папой.

За Мариной и Костей подхватили свадебную эстафету Лена и Илья.

О, эти двое! Они могли устроить скандал из-за цвета скатертей или марки машины. Ссорились громко, с размахом, с хлопаньем дверей и угрозами «всё кончено!».

Мы с Марком быстро выработали тактику: как только запахло жареным, Марк, с высоты своего горького опыта, перехватывал Илью. Однажды он выловил его в баре, забрал к нам и запер в кабинете на всю ночь.

— Поговорим, — говорил он мрачно, усаживаясь за свой дубовый стол. — Как мужчина с мужчиной.

— Пап, отстань! никакой свадьбы не будет! Она мне все нервы вытрепала!

После одной такой ночи с откровенным разговором сына и отца Илья вернулся к Лене другим.

Более взрослым. Более бережным. Свадьба у них была шикарной, шумной и безумно счастливой, а сейчас у них двое: Алексей, вылитый дед в детстве, и Катя — маленькая копия Лены с упрямым подбородком..

Вася, мой бунтарь, отгуляв на всех свадьбах, махнул рукой и укатил в Америку. «Пойду смотреть, что там у этих янки!»

Вернулся через несколько лет с идеями, планами и железным намерением всё сделать сам. Марк, попытавшийся было предложить помощь с отеческим покровительством, но получил от ворот поворот.

— Старые альфа-самцы, — заявил Вася, сверкая зубами в дерзкой ухмылке, — не помогают молодым альфа-самцам. Мы свои зубы сами должны наточить.

Марк потом неделю ходил обиженный и ворчал, что он еще совсем не «старый Альфа».

Сейчас у Васи своя небольшая, но крепкая IT-компания. А ещё он обзавелся женой Анфисо, тихой, умной девушкой с лучистыми глазами, которую он отбил у самого главного конкурента в честной бизнес-борьбе.

Сейчас они растят трёх сорванцов: Сашку, Юрку и Борьку. И зовут его теперь исключительно Василий Евгеньевич. Он больше не Васька. Как же быстро вырастают детки.

Андрей, старший сын Марка. Ему было трудно.

Разорвал дурные контракты, выстроил новые связи, вытащил свою фирму со дна и женился — расчётливо, холодно, на дочери партнёра.

Карина была яркой, избалованной, но за три года Андрей не только перевоспитал её жёстко и бескомпромиссно. Правда, не выдержала она. Влюбилась, а после сбежала от холодного мужа.

Андрей не сразу понял, что произошло, но затем его начало ломать.

Пропадал у нас неделями, молча сидел в гостевом домике, смотрел в одну точку. А потом сорвался на её поиски, нашёл и привёз обратно. Оказалось, что его жена тоже стала частью его жизни, без которой он больше не мог жить.

Сейчас у них растёт Артём — мальчик с угрюмыми глазами отца и курносым носиком матери.

Да, сейчас у нас десять внуков. Десять! Марк иногда ворчит, что дом превратился в филиал детского сада, но сам первым бежит открывать дверь, услышав знакомый топот и крики: «Дедуля! Мы приехали!»

Пелагея… Первые пару лет она была как злая бешеная собака, которая кидалась на всех.

Козни, жалобы, попытки настроить сыновей против нас. Всё это было жалко, неумно и по-детски злобно.

Однажды моя невероятная свекровь Роза решила, что с этой «сумасшедшей тёткой» надо что-то делать, и это «что-то» оказалось усатым, темпераментным продюсера на пенсии. Роза подсунула Эдуарда Пелагее на одной из своих светских тусовок. Тот влюбился с первого взгляда, засыпал её подарками, страстно обласкал вниманием.

Пелагея мурыжила его пять лет, наслаждаясь поклонением, а потом всё-таки сдалась. Теперь у неё своя драма, свои страсти и новый муж, который смотрит на неё как на божество, несмотря на все её капризы, а мы для неё стали просто… прошлым. Неинтересным, скучным и пресным.

Родители Марка. Их знакомство с Мариной и правнуками на нашей свадьбе было эпичным. Маша в воздушном розовом платьице, подкравшись к Розе, доверительно прошептала: «А ты очень похожа на ведьму из моей книжки. У нее такой же большой нос».

Дениска же, оценив мрачный профиль Валентина, заявил: «А вы — злой колдун».

Роза тогда печально вздохнула, ткнула растерянного мужа локтем в бок: «Ведьма и злой колдун. Символично, Валентин, не находишь?» — и поплыла к фуршетному столу.

Но время меняет все. Роза как-то умудрилась стать «прабабулей». Когда Маша как-то заявила, что будет «громко и долго плакать», когда прабабуленька умрёт, Роза, фыркнув, ответила: «Рано мне ещё, детка. Лет до ста доживу, чтобы тебе ещё больше слёз накопить».

Маша серьёзно пообещала: «Когда совсем старенькой станешь, буду тебя с ложечки кормить» . Роза уехала тогда, смущённая до глубины души, но теперь привозит детям самые дорогие игрушки и украдкой гладит их по головам, но только украдкой

Брат Марка Миша отличился. Когда у нас с Марком всё затихло и когда его родители примирились с нашей свадьбой, буйствовать стал Михаил. Сначала решил жениться на подруге дочери, а потом вскрылась беременная двойней любовница — сорокапятилетняя Вера из отдела логистики. Когда до Розы и Валентина донесли о двойне и о тайных страстях Михаила, они несколько суток друг друга отпаивали валерьянкой. Роза говорила:

— Миша решил на добить.

— Вот точно никакого ему наследства, — отвечал ей Валентин.

А ещё… Есть в нашем доме история, которой никто из нас не ожидал. Она случилась уже после свадьбы Ильи и Лены, когда мы все выдохнули, решив, что наконец-то наступила тихая обычная жизнь.

Наш ледяной, безупречный, невозмутимый Виктор однажды подошёл к Марку примерно через неделю после свадьбы лены и Ильи.

— Марк Валентинович, — сказал Виктор своим ровным, безжизненным голосом. — Я намерен жениться на Галине Артуровне.

Марк поперхнулся кофе, который чуть ли не полился через нос. Я, стоя рядом, уронила ложечку на пол терассы.

— Ты… что? — выдавил Марк, вытирая подбородок салфеткой.

— Я давно питаю к ней глубокие чувства, — отчеканил Виктор, не моргая. — И считаю, что пришло время узаконить наши отношения. тоже хочу быть счастливым.

Сказав это, он развернулся и мерным шагом направился на кухню, где Галина Артуровна в тот момент готовила для внуков её фирменные профитроли с заварным кремом.

Мы, как заворожённые, поплелись за ним.

Виктор распахнул дверь на кухню, замер на пороге.

— Галина Артуровна, — официально заявил он. — Я беру вас в жены.

Галина Артуровна, не оборачиваясь, аккуратно поставила противень в духовку, щёлкнула дверцей. Потом медленно повернулась, вытерла руки о фартук, уставленный забавными вышитыми котятками, и уставилась на него.

— Кольцо где? — спросила она сухо.

Виктор, не теряя достоинства, полез во внутренний карман своего безупречного пиджака, извлёк бархатную коробочку и, подойдя к ней, начал с видимым усилием опускаться на одно колено. Суставы хрустнули, но лицо его оставалось каменным, однако на лбу проступила испарина.

Опуститься-то он опустился. А вот подняться… Спина, знаете ли, возрасту не подвластна. Он замер в нелепой позе, не в силах распрямиться, протягивая коробочку с кольцом. Галина Артуровна посмотрела на него, на кольцо, вздохнула и протянула руку:

— Дурак ты, Виктор, дурак, — сказала она, но в голосе её прозвучала такая нежность, что я чуть не заплакала. — Давай сюда, помогу встать.

Следующую неделю Виктор лежал с больной спиной в своей комнате, а Галина Артуровна выхаживала его, ворча: «В нашем-то возрасте такие страсти… С ума сойти».

Свадьба у них была тихой, скромной, с венчанием в маленькой церкви за городом. Марк боялся, что они уйдут, оставят нас и наш дом “сиротами”, но наутро после возвращения из короткого свадебного путешествия Виктор, как ни в чём не бывало, встретил Марка в холле с докладом о состоянии дел в доме, а Галина Артуровна в семь утра уже стучала на кухне сковородками, готовя яичницу с трюфелями.

Ничего не изменилось. Всё осталось на своих местах. Просто теперь, проходя мимо кухни, я иногда заставала их за тем, как Виктор, стоя за её спиной, очень осторожно поправлял выбившуюся прядь её волос, а она улыбалась.

****

Я тихо открываю массивную дубовую дверь библиотеки. Воздух здесь всегда особенный, ведь он пахнет деревом, кожей переплётов, бумагой и терпким одеколоном Марка.

Он уже ждёт. Сидит в своём любимом глубоком кресле у левых стеллажей. Свет настольной лампы с зелёным абажуром льётся освещает его лицо, могучее плечо в белой рубашке с расстёгнутым воротником. Красив, чертяка!

На дубовом столике рядом с ним лежат две книги в строгих переплётах из тёмно-зелёной кожи.

Но сегодня — мой вечер. Я так решила.

за спиной я прячу две книги. Подошвы моих балеток бесшумно скользят по тёмно-бордовому ковру с причудливыми узорами.

С хитрой улыбкой останавливаюсь перед Марком.

Марк смотрит на меня. Его глаза, такие привычно-суровые, смягчаются при виде меня, но потом он замечает мою позу — руки за спиной.

— Что у тебя? — спрашивает он.

— Сегодня я выбираю книги, — тихо объявляю я, и моя улыбка расплывается в зловещем торжестве.

Он приподнимает одну бровь. Потом вторую. Его лицо — смесь недоумения и подозрения.

— Хорошо… — медленно тянет он. — Какие книги ты выбрала?

Я выношу из-за спины две книги в глянцевых, ярких обложках. На одной — полуобнажённая девушка с развевающимися огненными волосами, прижатая к груди мускулистого мужчины с чешуйчатыми крыльями. На второй — блондинка в разорванном платье, а за её спиной извивается тень огромного, почти демонического дракона с глазами.

— «Любовь дракона», — произношу я с пафосом, указывая на первую. — И «Одержимость дракона». — Киваю на вторую. Улыбаюсь ещё шире, обнажая зубы. — Выбирай, Марк.

Взгляд Марка перескакивает с одной обложки на другую. Сначала в его глазах читается чистое, неподдельное недоумение. Потом — лёгкая паника. Он смотрит на драконов, на полуобнажённых красавиц, на буйство фантазийных красок, и кажется, его мозг отказывается обрабатывать информацию. Он медленно переводит взгляд на меня, на моё сияющее лицо.

— Мне… точно надо выбирать? — тихо спрашивает он.

Я медленно, как королева, киваю. Затем прохожу к своему креслу по другу сторону от столика. Плавно опускаюсь в него.

— Мы с тобой всё это время только и делали, что читали классику, — говорю я, хитренько косясь на него. — Гёте, Диккенс, Толстой… Пора уже почитать что-то из современного и лёгкого. Вот я и выбрала. Драконов. надо мозгу отдохнуть.

Марк молча смотрит на мои выбранные книги. Его лицо — шедевр сдержанного ужаса. Он открывает рот, чтобы возразить, но, видимо, не находит слов.

Он мысленно перебирает варианты отказа, но понимает, что против моего сияющего, решительного вида они бессильны.

Пока он в ступоре, я, не теряя времени, протягиваю вторую книгу.

— Знаешь что? Я выберу за тебя, — заявляю я. — Вот эта. «Одержимость дракона». Название посуровее. Как раз для настоящего мужика. Такого, как ты.

Марк недоверчиво берёт книгу. Он держит её, будто опасную змею, двумя пальцами. Прищуривается, читает аннотацию на обороте. Хмурится.

— Наташечка… — начинает он голосом, полным последней надежды. — Может быть, всё-таки нет? Вот, смотри, Томас Манн…

— Томас Манн подождёт, — перебиваю я решительно, кладу свою «Любовь дракона» на колени и с наслаждением открываю её. Корешек приятно хрустит. — А драконы не умеют ждать.

Марк смотрит на меня, потом на свою книгу. Издаёт долгий, глубокий, полный обречённости вздох.

— Это всё ради любви, — шепчет он себе под нос и открывает книгу.

Мы начинаем читать. Проходит минут тридцать. Моя книга оказывается… предсказуемой. Дракон-оборотень, тайная принцесса, злые колдуны, запретная страсть — всё по привычной кальке.

Я украдкой поглядываю на Марка, готовая уже сдаться и признать, что, возможно, я выбрала скучные книги, но когда я отрываю взгляд от описания пятого по счёту волшебного леса, то я замираю.

Марк читает. Он напряженно сидит, его брови сведены, глаза быстро бегут по строчкам, а ее щеки алеют. Румянец расползается по шее, поднимается к ушам. На виске у него пульсирует жилка смущения.

Я прикрываю свою книгу, заворожённо наблюдаю. Он даже не замечает моего взгляда, полностью погружённый в текст. Потом, резко, он захлопывает книгу. Он сидит, уставившись в пространство перед собой. Делает глубокий, шумный вдох. Выдох. И очень медленно поворачивает голову ко мне.

Его зрачки расширены.

— Наташечка, — говорит он низким, хриплым, вибрирующим голосом. — Если ты хотела, чтобы я тебя отшлёпал сегодня ночью… ты могла бы сказать мне об этом прямо.

— Что…

— И, похоже, — он медленно встаёт, и его тень накрывает меня целиком, — ты хочешь, чтобы я не только тебя отшлёпал.

— Подожди… — охаю я и резко подаюсь вперёд, выхватывая книгу с его колен. — Что там такого…

Я начинаю листать. Страница за страницей. Мои глаза расширяются. У меня «бедная крестьянка моет стены в замке», а у героини Марка на каждой второй странице происходит… ну, очень откровенная и подробная близость с драконом. И близость эта полны эпитетов вроде «грубый», «неукротимый», «жадный», «настойчивый до боли», «глубокий».

— О, Боже, — сипло выдыхаю я, чувствуя, как жар заливает и моё лицо. — Какой кошмар…

Я пытаюсь спрятать книгу между подушкой и спинкой кресла, но Марк оказывается проворнее. Он легко забирает её у меня и поднимает над головой, куда мне уже не дотянуться.

— Мне книга понравилась, — говорит он, и в его голосе снова появляются знакомые властные, тёмные нотки. — Но я думаю, на сегодня час чтения можно объявить завершённым.

Он с глухим, весомым хлопком кладёт книгу на дубовый столик, поверх Томаса Манна.

Встаёт.

Потом делает шаг ко мне. Два. Он наклоняется, упираясь руками в подлокотники моего кресла. От него пахнет кожей, теплом, мужчиной и диким возбуждением.

— Дракон, — произносит он низко, и это слово вибрирует у меня в груди, — желает свою девочку.

— Марк… — только и успеваю я прошептать, прежде чем он резко, ловко и без всяких усилий выдёргивает меня из кресла. Мир кренится, и в следующее мгновения я оказываюсь на плече Марка. Получаю от него шлепок по бедру.

— Я понял все твои намёки, — звучит его довольный, хриплый голос.

Да, моему дракону уже под шестьдесят, но в нём ещё полно огня.

И этой ночью в нашей спальне мы снова были молодыми, отчаянными, страстными, грубыми и нежными одновременно. Мы были драконом и его одержимостью.

И после, когда мы уже отдышались, сплелись конечностями под одеялом, я сквозь дрёму чувствую, как он прижимается губами к моему затылку и шепчет хрипло, с неподдельной, неприкрытой нежностью:

— Я люблю тебя.