Олигарх и отчаянная разведенка

42

МАРК

— Как ты мог так поступить?! — взвизгивает Пелагея, и меня передёргивает. Её голос, высокий, истеричный, отскакивает от дубовых панелей кабинета и бьёт прямо в уши. Я на мгновение зажмуриваюсь. — Только я за порог — ты уже на новую бабу полез!

Я делаю медленный, глубокий вдох.

Выдыхаю.

Кончиками пальцев касаюсь переносицы, чувствую под кожей пульсацию начинающейся головной боли. Потом опускаюсь в кожаное кресло. Оно принимает меня с тихим скрипом.

— Да ещё на какую! — продолжает она кричать. — Ни рожи, ни кожи! Так вот какие замухрышки тебя теперь интересуют?!

Я убираю руку от лица. Поднимаю взгляд. Пелагея стоит посреди кабинета, залитая резким светом бронзовой лампы.

Она вся — идеальная картинка гнева: стройная, в бежевом платье, которое облегает её всё ещё прекрасные формы. Светлые волосы, собранные в тугой идеальный узел.

Лицо искажено гримасой презрения, но в глазах, в этих серых, холодных глазах, взгляд которых раньше вызывал во мне мурашки… паника и высокомерие.

И мне неожиданно, до тошноты, неприятно слушать все эти оскорбления в сторону Натальи.

— Достаточно, Пелагея, — говорю я тихо. Голос звучит глухо, но твёрдо.

Странно. Я совсем не чувствую себя виноватым за поцелуй с натальей в саду. Я сейчас сижу перед женой усталый и… пустой.

Нет во мне ни вины, ни стыда. Никаких сожалений.

Будто я больше не её муж. Будто она больше не моя жена.

Так оно и есть. Сейчас нас связывает только официальные бцмаги, которые скоро не будут ничего значить.

Я больше не чувствую себя ответственным за жизнь Пелагеи. За её слёзы. За её истерики. Мне всё равно.

Я хочу, чтобы она прекратила кричать, развернулась и ушла. Всё.

Сейчас она мне не нужна. Я больше не чувствую в ней потребности. Не хочу, чтобы она была рядом.

Ведь я,, кажется, нашёл поддержку и успокоение в трёх упрямых внуках.

И во взбалмошной, своевольной няне, которая сегодня в саду вызвала во мне такую бурю эмоций, что я, пятидесятилетний мужик, думал, что задохнусь или заработаю сердечный приступ от её неумелого, злого, невероятно честного поцелуя.

Пелагея в моём доме стала лишней.

Она, видимо, читает это по моему взгляду. Резко затыкается. Замирает, как испуганная птица, перед моим массивным столом. Даже не дышит.

Дошло, наконец, что шутки кончились.

Я смотрю на неё, не моргая. Это всё та же Пелагея. Всё та же статная, красивая женщина с безупречными чертами лица и ледяными прекрасными глазами, но… Чужая женщина. Красивая, холодная, чужая.

И от этой чужеродности становится противно. Потому что я понимаю: явилась она сюда не из-за любви. Не из-за тоски.

А из-за страха.

Я сухо и равнодушно хмыкаю.

— Кажется, тебе сегодня нанесли визит мои адвокаты? — спрашиваю я, откидываясь на спинку кресла. — И рассказали, что ты получишь после нашего развода?

— Марк… — она сглатывает. Я наблюдаю, как хрупкие хрящики под тонкой кожей её шеи медленно двигается вниз, а затем вверх. — Нет, дело не в адвокатах. Просто я… я поняла, что мы погорячились. Что нам стоит поговорить. И… твоя мама права. Я… возможно, была слишком жёсткой с тобой.

Она делает неуверенный шаг к столу. Пытается сыграть женскую слабость: опускает взгляд, чуть сутулится, губы её дрожат. Она хочет показать мне робость, покорность, желание помириться.

Но это всё — ложь. Враньё.

Это жалкое желание вернуться под моё крыло, задобрить, чтобы я расслабился и отозвал своих зубастых адвокатов. Чтобы всё осталось как было.

— Переоценила ты свои силы, да? — тихо спрашиваю я. В голосе нет ни злости, ни эмоций. — Вернулась в реальность?

Она резко поднимает на меня взгляд. Глаза из раскаивающихся мгновенно становятся стальными, жестокими.

— Ты не можешь так со мной поступить!

— Почему же не могу? — я развожу руками. — Я поступаю в рамках закона. Ты получишь всё, что тебе причитается. Но не больше. И, удивительное дело, по закону тебе причитается… не так уж и много.

Я улыбаюсь широко и разочарованно. Вижу, как от этой улыбки её лицо белеет.

— Даже наши сыновья тебе никак не помогут, потому что они скоро сами начнут бегать в панике. Их ждёт сюрприз: без моего покровительства многие их проекты, связи, переговоры — всё, где они чувствовали себя хозяевами жизни, ничего не стоит без моего участия.

— Ты и сыновей решил наказать? — её голос срывается в шепот.

— Нет, — качаю головой и откидываюсь ещё сильнее. Кресло тихо поскрипывает. — Это не наказание. Это воспитание. Если они за это время не сумели создать своё имя, стать теми, с кем люди хотят работать без упоминания их папули, — делаю паузу, — то это полностью их вина.

— Марк! — в её глазах ледяная жестокость окончательно сменяется паникой. — Они же твои сыновья!

— Ну, пусть попросят помощи у дедушки, который им обещал наследство, — клоню голову набок, не спуская с неё взгляда. — Вы же сделали на это ставку, ну? Продолжайте в том же духе.

И всё. Это последняя капля. Пелагея снова срывается в крик. Она дёрганым, нервным шагом подходит к столу, бьёт кулаками по дубовой столешнице. Потом начинает скидывать всё, что на ней стоит: мой ноутбук, стопки бумаг, органайзер, тяжёлую бронзовую пресс-папье. Всё это летит на пол с оглушительным грохотом.

Я не шевелюсь. Сижу и наблюдаю. Меня тошнит еще сильнее. От этого зрелища, от этого запаха её духов, от осознания, что нашей любви больше нет.

Ничего между нами не осталось.

И я внезапно осознаю, что долгие годы меня рядом с Пелагеей держала не только нелогичная любовь, но и вина. Вина за мою ошибку неопытной глупой молодости, а она этим пользовалась.

Нет любви, нет вины. И даже разочарования нет.