Олигарх и отчаянная разведенка

32

Марк шагает к лестнице широким, размашистым и злым шагом. Его плечи напряжены, спина прямая. Я торопливо семеню за ним, едва поспевая за его длинными ногами. Подошвы моих тапочек шуршат по мягкому ковру.

Он вдруг оглядывается через плечо. Его глаза на секунду встречаются с моими. В них ярость, да какая! Кажется, сейчас он прожжет во мне дыры.

— Вам повезло, что меня отвлекли, — цедит он сквозь стиснутые зубы.

Голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой злости.

Я останавливаюсь, поправляю воротник своей простой синей блузки.

— А что бы было со мной, если бы мне не повезло? — спрашиваю я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя внутри все дрожит.

То ли от испуга, то ли от азарта, то ли от взволнованности.

Он фыркает, коротко и презрительно.

— Я не знаю. Но вам точно повезло.

И продолжает путь. У самой лестницы он замирает на мгновение. Я вижу, как его могучая грудь поднимается под белой рубашкой — глубокий, шумный вдох, будто он набирается сил перед боем.

Потом он начинает спускаться. Его туфли из матовой кожи уверенно ступают по полированным ступеням, но звука почти нет.

И я тоже у лестницы останавливаюсь на секунду. Делаю глубокий вдох. Выдыхаю.

Начинаю спускаться вслед за ним, мимолетом касаясь пальцами , отполированных до зеркального блеска балясин.

Неужели Пелагея подослала в дом Марка маму Марины?

Если так, то какую цель она преследует? Очевидно же: она хочет добиться того, чтобы мама забрала Марину и внуков с собой. И тогда… тогда путь для возвращения самой Пелагеи будет свободен. Логично.

Но я не думаю, что Марк вот так легко и просто вернет внуков «бабуле» и позволит забрать Марину. Он же упрямый и он точно будет стоять на своем. Уперся — и все.

Ловлю себя на мысли, что я волнуюсь перед встречей с бабулей моих подопечных.

Какая она? Строгая? Добрая? Обрадуется ли она тому, что эти несколько дней ее внуки были под моей заботой? Или увидит во мне врага, похитительницу детских сердец?

В груди, глубоко внутри, вспыхивает маленькая, жгучая искра ревности. Я тут же прикусываю язык до боли. Глупая!

Это же их родная бабушка. Мама их мамы. У нее больше прав, чем у меня. Но… но они уже стали мне почти родными. Эти три колючих, ранимых ежика.

Мы с Марком заходим в гостиную.

На диване под огромной хрустальной люстрой, которая бросает на стены миллионы дрожащих зайчиков, сидит женщина.

Лет пятидесяти. Я сразу узнаю в ее лице схожесть со спящей Мариной — те же плавные, тонкие черты. Такой же нежный изгиб светлых бровей, та же мягкая линия челюсти и упрямый подбородок.

Светлые волосы, уже наполовину седые, собраны в мягкую, толстую косу. Она лежит на ее плече и доходит почти до груди.

Одета она просто — во фланелевое платье в мелкий сиреневый цветочек. На ногах — прочные коричневые ботинки. Руки, покрытые сеткой тонких морщин, лежат на коленях.

Серые глаза — уставшие, а под ними пролегли глубокие, синюшные тени, будто она не спала много ночей. Но в этих глазах горит какой-то внутренний, негнущийся огонек.

На коленях у нее приютилась Маша. Моя Машунька!

Она что-то шепчет бабушке на ухо и ковыряет пальцем пуговицу у ворота платья. Справа от женщины к ней привалилась Ира, а слева, на почтительном расстоянии, но все же на том же диване, сидит Дениска. Он выпрямил спину, но взгляд его прикован к лицу бабушки с немым, сложным вопросом.

От этой картины в моей груди снова кольнуло. Они выглядят… Как семья. Та, которой у них не было все эти дни. Я чужая здесь. Временная замена.

Марк останавливается на пороге, и все сразу же напрягаются. В глазах девочек вспыхивает тревога. Дениска невольно поджимает губы А гостья… Анна… медленно поднимает голову и мрачно, без тени страха, хмурится на Марка.

— Бабуля пришла нас забрать, — говорит воинствующе Ира, обнимая бабушку рукой, но я в ее голосе все равно слышу тревожность и глухую, детскую печаль.

Марк Валентинович делает шаг вперед. Его тень падает на ковер, длинная и угрожающая.

— Ваша бабуля, как обычно, любит приврать, — грозно заявляет он, не сводя исподлобья тяжелого взгляда с Анны. — Она не сможет вас отсюда забрать. Потому что у нее нет на это никаких законных оснований.

— Марк, — тихо, но четко произносит Анна. В ее голосе нет ни крика, ни истерики. Только усталая убежденность. Она прижимает к себе затихшую Машу. — Ты не можешь вот так… я…

— Мои адвокаты прислали тебе уведомление о том, что я признан единственным законным опекуном детей, — Марк с угрозой прищуривается. Морщина на переносице становится похожей на черную трещину. — И опекуном Марины. Так что ты зря даешь детям те обещания, которые не можешь выполнить.

— Детям пора ужинать, — заявляю я твердо. — И я думаю, что вам стоит наедине поговорить друг с другом. Без участия Маши, Иры и Дениски.

Марк поворачивает ко мне голову. В его взгляде на секунду мелькает что-то вроде одобрения. Или облегчения.

— Я с тобой согласен, — мрачно отвечает он. — забери детей.

Анна переводит на меня взгляд. В ее серых, уставших глазах — пристальное изучение. Она сканирует меня с головы до ног.

— Так вот какая твоя жена, — говорит она Марку, но смотрит на меня.

— Бабуля, — шепчет Маша, отрываясь от пуговицы и хватая бабушку за руку. — Это наша няня. Няня Наташа. Мы же тебе про нее рассказывали.

Ира отстраняется от Анны и кивает, серьезная.

— Она хорошая. И она нас любит.

— А я вот придумал, — подает свой серьезный, взрослый голосок Дениска. Он поднимает взгляд на Марка. — Пусть и бабуля с нами живет здесь. Тогда ей не придется нас забирать?

— А дедуля вчера целовал няню, — делится с восторгом Маша. — Очень-очень целовал!

Анна замирает. Ее взгляд переводится на улыбчивое лицо Маши, задерживается на несколько секунд, потом медленно возвращается к Марку. И на ее губах появляется язвительная, кривая усмешка.

— А ты не изменился, Марк.

— Натали, — тихо, но с такой железной интонацией, что я вздрагиваю, приказывает Марк. Он не сводит враждебного взгляда с Анны. — Заберите детей и накормите их. А после начинайте готовить их ко сну.

Анна аккуратно спускает Машу со своих колен, мягко подталкивает ее в мою сторону. Потом встает. Ее движения плавные, но в них чувствуется скрытая сила.

— Я должна увидеть мою дочь, — говорит она требовательно, глядя прямо на Марка. — Хватит ее прятать от меня. Где она?

Марк делает резкий шаг к ней. Я инстинктивно отступаю, заслоняя собой детей. Кажется, сейчас воздух вспыхнет от напряжения.

— Да неужели? — Марк кривится. — А ты ее от меня прятала тридцать лет, Анна. Целых тридцать лет!

Анна не отступает. Она даже поднимает подбородок.

— Я просто решила не создавать тебе лишних проблем, — усмехается она, и в этой усмешке столько горечи, что мне становится не по себе.

Я беру за руку Машу, вторую руку протягиваю к Ире. Перевожу взгляд на Дениску.

— Идём кушать, — говорю я, стараясь звучать мягко, но они не двигаются, завороженные сценой.

Приходится повысить голос. Включаю «режим злой учительницы», который всегда работал безотказно.

— А ну, быстро в столовую! Галина Артуровна там, наверное, уже накрыла стол! Маршируем!

Мой строгий тон срабатывает. Ира вздыхает, бросает последний взгляд на бабушку и нехотя сползает с дивана. Дениска следует за ней. Угловатый и неловкий в попытке повторить походку Марка.

Я подхватываю Машу на руки. Она обвивает меня за шею, и ее теплый, пахнущий детским шампунем висок касается моей щеки. Тяжелая.

Несу ее к двери и на ходу шепчу ей на ухо:

— Машунь, солнышко, не надо больше никому рассказывать, что дедуля меня целовал.

Она отшатывается, смотрит на меня огромными, ясными глазами.

— А то, что вы спали в одной кровати, можно рассказывать? — бесхитростно спрашивает она и чешет кончик носа пухлым пальчиком.

Я чуть не роняю ее.

— Да уж, Марк, — слышу я за своей спиной усталый вздох Анны, пока мы выходим в коридор. — Я совершенно не сочувствую твоей жене. И как же я рада, что тридцать лет назад все же решила больше с тобой не связываться.

Ответ Марка доносится уже приглушенно, но я различаю каждое слово, холодное и отточенное, как лезвие:

— А теперь ты пожалеешь, что тридцать лет назад решила утаить факт рождения моей дочери.

В его голосе нет ни капли теплоты.

— Марк, — голос Анны звучит ближе, будто она сделала шаг ему навстречу. — Я просто позволила тебе жить в счастливом неведении. И быть счастливым рядом с любимой женщиной.

И тут я слышу тяжелые, быстрые шаги Марка. Я оборачиваюсь в дверном проеме, все еще держа Машу на руках.

Марк делает новый, стремительный шаг к Анне. В его движении столько сжатой, готовой вырваться наружу агрессии, что у меня перехватывает дыхание. Мне на секунду кажется, что он прямо сейчас схватит ее и… Не дай бог… убьет.

— Тогда скажи мне на милость, — его голос теперь гремит, заполняя всю гостиную, заставляя люстру тихо звенеть. — Зачем ты спустя столько лет рассказала нашей дочери, кто ее настоящий отец? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА, АННА?

Маша прижимается ко мне крепче. Я быстро разворачиваюсь и уношу ее в коридор, в безопасность, подальше от взрыва ярости и отчаяния.